Напившись, он помял руках бороду, огладил её и посмотрел по сторонам. Только тут он заметил трёх джигитов и поздоровался:

— Салам алейкум, парни! Живы-здоровы?

— Спасибо, яшули, — отозвался Клычли. — Отведайте нашей дыни.

Старик с сомнением посмотрел на янтарные, источающие аромат ломти. Искушение боролось в нём с привычной осторожностью.

— Дыню-то можно было бы поесть, — сказал он наконец, — да я воды только что напился.

— Присаживайтесь, отец, отдохните, а потом дальше пойдёте, — пригласил Сергей.

Старик покряхтел: «Эх-вай-эй!», сел, опираясь руками о землю, стараясь не смотреть на соблазнительную дыню.

— Куда путь держите, отец?

— Иду на войну, сынок.

— Большевиков убивать собираетесь?

— Если сможем, будем и убивать.

В разговор вступил Берды:

— У вас ружьё неважное, яшули, надо бы взять такое, как моё, — он похлопал рукой по прикладу карабина. Это был карабин из числа захваченных на хивинской дороге трофеев.

Старик покосился, равнодушно сказал:

— Нам, сынок, такого оружия не досталось. А если бы и досталось, мы с ним обращаться не умеем.

Решившись, он взял ломоть дыни, пододвинутый к нему Клычли, и стал с удовольствием есть, обильно смачивая дынным соком бороду. Около них — послушать, о чём говорят добрые люди — остановились несколько вооружённых дайхан, присели на корточки.

— На войну надо идти с хорошим оружием, — продолжал разговор Берды. — Вон, видите, коршун на дереве сидит? Попробуйте сбить его.

— Паша пуля полпути не пролетит — упадёт на землю — отказался старик, тщательно выгрызая из ломтя остатки мякоти.

Один из подсевших дайхан, мысленно измерив расстояние до коршуна, покачал головой.

— Далековато. Даже из хорошей винтовки трудно попасть.

— Тогда посмотрите, как стреляет карабин большевиков! — Берды вскинул приклад к плечу, выстрелил почти не целясь.

Коршун прошуршал в листьях, упал на землю. Дайхане одобрительно зацокали, посмотрели на Берды с уважением: меткий стрелок, настоящий мерген.

— У вас семья есть, яшули? — обратился к старику Сергей.

— Какая семья, если жены нет! — пробурчал старик, принимаясь за второй ломоть дыни.

— Умерла жена? — посочувствовал Сергей.

— Вообще пе было её.

— Неужто, дожив до таких лет, не сумели найти женщину по сердцу?

— Не искал. Холостяком решил прожить. Калым платить нечем. А подбирать то, что другим не надобно, мне не с руки.

Старичок был не так прост, каким казался с первого взгляда. Окружающие сдержанно засмеялись. Клычли сказал:

— Другие идут на войну, чтобы достаток у семьи был. А у вас, яшули, и семьи-то нет. Зачем же вам большевиков убивать?

— Я, сынок, вчера со своим хозяином поругался. Вот назло ему и пошёл на войну.

— У вас не получится, как у того дайханина, что, осердясь на вошь, бросил в огонь весь тулуп? — улыбнулся Клычли.

Старик вздохнул, выбирая из бороды мелкие кусочки дыни и отправляя их в рот.

— Ничего странного в этом нет, сынок. Тот человек назло вше тулуп в огонь бросил, мы сами назло хозяевам в огонь бросаемся. Нынче человек куда дешевле тулупа. Кому мы нужны? Ты не думай, что мне лет много, если спина кривая, Спину мне работа на хозяев согнула, не годы. И убивать я, сынок, никого не собираюсь, мне большевики. зла не причинили. Иду, чтобы самого убили.

— Жить на свете, надоело? — пошутил Сергей.

— Не надоело, сынок. Жить каждой козявке хочется, не только человеку. Однако совсем неинтересной стала жизнь, трудной. Я слыхал, как ишан Сеидахмед говорил: кто погибнет, праведником в рай. попадёт. Ну, я не знаю, выйдет из меня праведник или не выйдет, а только… — Старик махнул рукой и замолчал.

Клычли, которому стало почему-то невыносимо жалко этого старика, бредущего невесть куда и неизвестно зачем, спросил:

— Яшули, вы слыхали о поэте Зелили?

— Это из какого же племени поэт?

— Из гокленов.

— А разве живут в марыйских краях гоклены?

— Нет, яшули, они в Гургене живут.

— Я, сынок, в той стране, не был — откуда могу про Зелили знать.

Опять вспыхнул смех. Люди рады были возможности хоть на минуту забыться от невесёлых дум. К ним подошла ещё одна группа дайхан. Вокруг дерева образовался уже довольно многолюдный кружок.

— А поэта муллу Махтумкули знаете? — продолжал допытываться у старика Клычли.