Он умолк, давая шурину возможность прийти в себя от изумления. В хирургически ярком свете ламп Пассан мог с ослепительной точностью видеть каждую деталь: капли пота на лбу. Сигару, золотистые блестки на дне бокалов, яркие блики на заполнявшей полки светло-зеленой фарфоровой посуде.

— Когда родился Хироки, ты ведь был в Токио?

Сигэру коротко, словно нехотя, кивнул.

— Ты навещал сестру в роддоме?

— Мать сказала, не стоит.

— Ты меня удивляешь. Дело в том, что в палате рожениц лежала не Наоко, а Аюми.

— Ты говоришь чепуху. — Сигэру неожиданно рассмеялся. — В Японии такого просто не может быть.

— Аюми выносила Синдзи и Хироки. — Пассан схватил его за руку выше локтя. — Не знаю, почему после этого у них с Наоко испортились отношения, но в одном я уверен: она хочет ее убить и забрать себе мальчишек. Врубаешься?

Шурин скинул его руку, снял очки и потер веки. Затем знаком показал бармену, чтобы им принесли саке. На стойке появились два стаканчика и малюсенькая, как из детского сервиза, бутылочка. Оливье позволил собеседнику опрокинуть не один и не два стаканчика и лишь после этого снова заговорил:

— Расскажи мне об Аюми.

— Это было так давно. И я плохо ее знал.

— Ничего, рассказывай, что помнишь. Мне все сгодится.

— Когда им было лет по тринадцать-четырнадцать, они дружили. — Сигэру пожал плечами. — Водой не разольешь.

— Где они познакомились? В школе?

— Нет, не в школе. Они вместе ходили в додзо.

— Наоко занималась боевыми искусствами?

— Кэндзюцу.

— Что-то вроде кэндо?

— Нет, — устало вздохнул Сигэру. — Кэндо придумали в конце девятнадцатого века, в начале эпохи Мэйдзи, когда был введен запрет на ношение меча. А кэндзюцу — древнее искусство. Искусство самураев.

— А в чем разница?

— Кэндзюцу — не спорт. — Сигэру неопределенно помахал рукой. — Это настоящее боевое искусство. Бой без правил, без пощады к противнику. Например, в кэндо выкрикивают название части тела, в которую целятся. В кэндзюцу ничего подобного не делают. Здесь цель — не предупредить противника об угрозе, а убить.

— Настоящим мечом?

— К счастью, нет! — Сигэру расхохотался. — Иначе в школах додзо давно не осталось бы ни одного ученика!

Сыщик чувствовал, как в нем закипает гнев. Он и вообразить не мог, что Наоко занималась древним боевым искусством. Это она-то, которая постоянно твердила о современных японских ценностях и всем своим существованием отвергала традиции. Еще одна тайна.

— Она принадлежала к какой-то особой школе? — недоверчиво спросил он.

Сигэру опустошил еще один стаканчик. На его лице явственно проступало опьянение.

— К школе Миямото Мусаси.

— Самурая?

Пассан хорошо знал историю этого знаменитого японца. Он был ронином — самураем, не имевшим господина. Но еще и художником, каллиграфом и философом. И соответственно, героем бесчисленных легенд, романов и фильмов о воинах.

— Школа называется Хёхо Нитэн Ити Рю, но обычно все говорят просто «школа Нитэн».

— Для человека, который не интересуется боевыми искусствами, ты поразительно хорошо осведомлен.

Сигэру указал бармену на опустевшую бутылку.

— У нас это всякому известно.

Каждый ответ Сигэру словно заставлял Пассана спуститься еще на одну ступеньку в пропасть. Ему не верилось, что Наоко могла увлекаться подобными вещами. Все, что он узнал, не только не согрело душу, но, напротив, окатило ледяным холодом. Он десять лет прожил с незнакомкой.

Подняв стакан, он опрокинул его в горло.

— Канпай, [33] — чуть слышно прошептал Сигэру.

Пассан ненавидел саке — эту теплую, сладковатую слабую водку. Но в этот миг еще больше он ненавидел свою бывшую жену. Как бы то ни было, алкоголь принес ему облегчение, словно пары спирта очистили его раны.

— Почему в конце концов они поссорились?

— Аюми — не обычная девушка. — Сигэру нервным жестом поправил на носу очки.

— В каком смысле?

— Она немая от рождения.

Этот новый факт уже не слишком удивил Пассана. Наоко тоже не относилась к числу обыкновенных девушек. С ней ему никогда не было просто. Он напряг воображение и представил себе, как подруги, облаченные в доспехи из бычьей кожи, сражаются на бамбуковых мечах.

— Что еще тебе известно?

— Больше ничего. Я видел их вместе у нас дома. Они переговаривались знаками, на языке глухонемых.

— Наоко выучила язык глухонемых?

— Ну да. Ради Аюми.

Интересно, подумалось Пассану, ограничивались ли их отношения простой дружбой?

— Они были закадычными подругами, — словно прочитав его мысли, сказал Сигэру. — Очень близкими. Так дружат только в ранней юности. Клятвы на крови, обеты вечной верности и прочее в том же духе. На самом деле Аюми не глухая, так что никакой необходимости объясняться с ней знаками не было. Но Наоко предпочитала ее копировать. Благодаря языку жестов между ними возникало совершенно особенное чувство сообщничества.