— Укороти язык, невежа! — крикнул ходжам сквозь вновь вспыхнувший хохот. — Не чтишь, мерзавец, старших, раскалённые камни на том свете глотать будешь! Я свою толщину ни у кого не выпрашивал! Смиренно пользуюсь тем, что аллах дал!

— Это вам ишан-ага Сеидахмед дал, — поправил ходжама Копек. — Вы всю жизнь его даровой хлеб едите, а от дарового хлеба здорово жиреют.

Отплёвываясь и бормоча ругательства вперемежку с молитвами, пегобородый ходжам отошёл в сторону. А весёлый Копек окончательно добил его, заметив:

— Никакое это не знамение и не глаз аллаха, ходжам-ага. Это просто деревянная вошь, только и всего. Правильно я говорю, ишан-ага?

— Правильно, молодец, — улыбнулся Черкез-ишан, глядя на Копека с удовольствием и благодарностью за то, что тот шуткой разрядил обстановку: смелый парень, сообразительный, именно таких и надо на курсы, именно они и будут умно и толково учить детей новому!

Да, много казней египетских напустил милостивец-господь на бедных туркмен, весь свой арсенал использовал. И голодом казнил и холодом. И трахомой, и тифом, и чёрной оспой. Напускал саранчу и другую зловредную тварь. Только вот клопами помиловал. Не оказалось им пристанища в туркменской кибитке, не было там ни деревянных полов, ни плинтусов, ни обоев, потому и смотрели на них аульные парни, как на диковину какую. Чёрт! Издержки городской культуры!

Черкез-ишан вздохнул и сказал:

— Вошь эту деревянную мы постараемся истребить. А временно предлагаю такой выход из положе-ния. Вытрясем как следует одеяла, простыни, матрацы и будем спать на траве, под деревьями. Время летнее, тёплое, одно удовольствие на свежем воздухе поспать — самые красивые девушки будут сниться. Завтра я велю под деревьями большие топчаны сбить. Туда ни одна деревянная вошь не придёт. Согласны на это?

Дружный хор голосов изъявил полное согласие. Однако оказались и инакомыслящие во главе с пегобородым ходжамом. Он заявил громогласно и решительно, что отказывается учиться, не желает жить под деревьями и вообще требует, чтобы его немедленно отпустили домой. Советская власть дала всем людям одинаковые права, заявил ходжам, и никто не правомочен заставлять другого учиться джадиду, если этот другой решил посвятить себя служению аллаху. И аллах и большевики призывают к справедливости, но аллах доказывает это на деле, а большевики — только на словах. Пусть и они докажут на деле, что каждый человек волен в своих поступках, пусть поступят по справедливости.

Поулегшаяся было злость вновь ударила Черкез-ишану в голову. «Лицемер проклятый, — думал он, — и аллаха и Советскую власть в один хурджун свалил, к справедливости взывает, провокатор! Я тебе покажу справедливость, святоша толстобрюхий, дармоед несчастный! Мало того, что сам в холодок метит, так и других, парней этих, с толку сбивает, затхлой своей кельей весь мир заслонить для них хочет. И ведь не сбежал по дороге с другими дармоедами, краснорожий, специально остался, чтобы вредить!»

— Кто ещё не хочет учиться?

Семь человек один за другим вышли из толпы и стали возле пегобородого ходжама.

— Снимайте чалмы! — приказал им Черкез-ишан.

Недоуменно переглядываясь и пожимая плечами, они неохотно исполнили это требование. Пегобородый тоже недоуменно двигал бровями — его чалму не потребовали.

— Копек! — позвал парня Черкез-ишан. — Собирай всё это хозяйство. Вот тебе ключ. От соседней комнаты. Запри всё это там. А вы, — он повернулся к наказанным, — вы можете уходить на все четыре стороны!

Они не двинулись с места, растерянно улыбаясь: шутит магсым, какой уважающий себя мусульманин рискнёт пройти по улице с позорно открытой головой!

— Ладно, — резюмировал Черкез-ишан, — оставайтесь, коль передумали… Пошли, почтенный слуга аллаха, провожу тебя за ворота!

На пустынной улице, там, где в густую тень деревьев не проникал ни единый отблеск лунного света и тьма казалась чёрным провалом в бездну, Черкез-ишан остановил спутника:

— Не торопись, ходжам, отдохни.

— Мы ещё не устали для отдыха, — отказался ходжам. — А вы, магсым, возвращайтесь, не утруждайте себя. Святому отцу мы передадим ваш привет.

— И гостинец передай! — крикнул Черкез-ишан, вкладывая в удар всё накопившееся за день раздражение.

Ходжам качнулся, с трудом удерживаясь на ногах. Однако вторая затрещина, ещё крепче первой, повергла его наземь. Он вскочил и, забыв о своём почтении к роду ишана Сеидахмеда, бросился с кулаками на обидчика.

Черкез-ишан не рассчитывал затевать драку, он просто хотел отвести душу. Но когда из глаз у него посыпались искры, он выложил всё, что имел не только против самого ходжама, но и против всего сословия ханжествующих тунеядцев.

Силой ходжама бог не обидел — подковы в руке гнулись. И всё же трудно ему было устоять против стремительной ярости противника. Через несколько минут он снова лежал на земле и слезливо просил пощады.

Черкез-ишан остыл. Подав руку, помог подняться ходжаму, потрогал саднящую скулу. Было досадно и, пожалуй, даже стыдно случившегося. Он воровато огляделся — не видел ли кто, как заведующий наробразом затеял драку, словно пьяный гуляка? Нет, улица была пуста, только рядом всхлипывал и сморкался ходжам,