Сухану Скупому было душно и тесно в широком поле. Ему казалось, что земля и небо сближаются и давят его, давят так, что темнеет в глазах, и скоро вообще не останется свободного пространства, свободного воздуха. А люди смеются и шутят! Как могут они смеяться?! Они грабители, самые настоящие грабители! Они совершают беззаконие, стремясь разорвать на клочки его землю, его тело, самую душу его! Никакая власть не может их поддерживать в этом, потому что любая власть держится на законе!.. Никакая! Но вон стоит Клычли — он живёт в городе, он ревком, он власть. На его глазах комиссия выкликает по списку людей и указывает им наделы, а Клычли молчит. Почему молчит? Может, не понимает, может, думает, что делят пустошь, а не чью-то собственность грабят?

Сухан Скупой торопливо, спотыкаясь о вешки, заковылял к Клычли, поманил его пальцем в сторону:

— Сынок мой, Клычли-джан, преклоняюсь перед тобой, — не допускай беззакония!

— Какого беззакония?! — до Клычли не сразу дошёл смысл просьбы Сухана Скупого.

— Скажи, чтобы не делали этого… не делили! Если ты им скажешь, они послушаются и уйдут… Ты родился в нашем ауле, ты должен понять… За эти земли я отдал много, очень много денег!

— Ну и что из того? — пожал плечами Клычли. — Денег у тебя ещё много осталось. А земля, куда тебе её столько? Разве твои руки способны обработать и засеять её?

— Сынок мой, верблюжонок мой, найдутся руки, родственники придут, батраков найму! — зачастил Сухан Скупой.

— Нет, — сказал Клычли, — батраков ты не наймёшь, закон это запрещает. Родственники на своих участках работать станут. Ты лучше об этих людях подумай, которые наделы сейчас получают. У большинства из них за душой ни копейки денег, ни тапана земли. А ведь жить им тоже надо.

— Вах, сынок, кого свалил аллах, того раб его не поднимет на ноги!

— Ничего, Сухан-ага, мы не рабы — мы поднимем.

— Клычли-джан, я и твой бедный отец, мы очень любили друг друга… Ради памяти его… Ты парень из нашего аула, ты большой человек у власти — тебе одно слово только и сказать! До самой смерти не забуду и внукам своим закажу! Не пожалей единственного слова, останови беззаконие!

— У вас седая борода, а рассуждаете вы, как малый ребёнок! — сердито сказал Клычли, видя, что добрыми разговорами Сухана Скупого не вразумишь. — От жадности вы не видите ничего и не понимаете ничего. Раздел земли и воды — это желание дайхан, желание народа. Понятно?

— Понятно: народа… Но…

— Поймите и основное: поскольку власть у пас народная, то и желание парода не может быть беззаконным. Всё!

Клычли ушёл, а Сухан Скупой постоял, глядя ему вслед, повздыхал, пытаясь уразуметь сказанное. Но мысли вертелись, как разрубленные лопатой земляные черви, и Сухан поплёлся туда, где раздавались ликующие голоса новых хозяев земли.

— Вот она, моя землица, Сухан-ага! — во весь рог до ушей улыбался чабан Сары. — Крутилась-вертелась, а в конце концов ко мне вернулась. И отец мой на пей работал, и дед работал. Нынче моя очередь настала холить её, а?

Сухан Скупой, не останавливаясь, плюнул:

— Тьфу!.. Пусть она будет харам, нечистой! Пусть зарастёт сорняками и солончаки её иссушат!..

Аннагельды-уста, указывая на межи, объяснял председателю комиссии:

— Этот участок — моя земля, которую я продал. Я рад, что она вернулась ко мне, спасибо вам. Остальное мне не нужно: не под силу обработать столько.

— Если не берёшь, отдай мне! — подоспел Сухан Скупой и кинулся обнимать Аннагельды-уста.

Старый мастер едва устоял на ногах от толчка, отстранил от себя Сухана Скупого.

— Не я распоряжаюсь. С комиссией говори.

Сухан Скупой припустился за комиссией, голося:

— Аннагельды не берёт!.. Моя земля!.. Я беру!

Ему строго сказали, чтобы он не путался под ногами и не мешал, что его земля — это тот надел, который ему выделен, другой нет и не будет. Сухан Скупой рухнул на колени, принялся бить руками по земле.

— Вай, грабители!.. Вай, убили среди бела дня!.. Горе!..

Он набирал в ладони землю и тёр ею своё лицо, снова набирал и снова тёр, причитая, плача, размазывая по щекам грязь.

Люди обходили его, как зачумлённого.

После раздела земли Сухан Скупой вернулся домой как бы не в себе. Не отвечая ни слова на встревоженные расспросы жены, лёг вниз лицом у правой стены кибитки и замер.

— Не лежи так, отец! — пыталась растормошить его жена. — Нехорошо так лежать. Будто траур по ком-нибудь справляешь. Накличешь беду на наш дом. Вставай, выпей чая!

Но Сухан Скупой не подавал признаков жизни до самого позднего вечера. И лишь когда совсем стемнело, сел на корточки и, размазывая по грязному лицу слёзы, принялся жаловаться на несправедливость судьбы.