— Ладно, коня я тебе дам. Но поедешь ты не в пески, а на ту сторону границы.

Мысль брата показалась Аманмураду не такой уж плохой. Он подумал и спросил:

— А эта, беглая, так и будет имя моё порочить безнаказанно?

— О ней — забудь! — отрубил Бекмурад-бай. — Придёт её время. Кто сел на чужую лошадь, тот рискует слезть в грязь, а пришлая эта давно не на своём коне сидит. Сбросим её в грязь, да так, что вовек не отмоется ни сама, ни те, кто руки тянет за её подол подержаться.

— Согласен, — сказал Аманмурад и сладко зевнул. — О семье бы надо подумать.

— Подумаем. Верного человека пошлю, привезёт их сюда.

— Ладно. За границу так просто поеду?

— В любом дереве есть корень, в любом деле — смысл: поедешь не просто так, а под видом торгового человека.

— Торговать-то чем стану?

— На первый случай захватишь с собой конский вьюк ковров и конский вьюк чаю. К тому времени, когда вернёшься, приготовлю шкурки каракуля — их повезёшь. Два-три раза съездишь — сам увидишь, чем выгоднее торговать.

— И всё?

— Нет. Торговля — это само собой, главное — держи открытыми уши Соображай, где — пустая болтовня, а где — серьёзные слухи. Впрочем, это я сам решу, ты только запоминай всё получше. Каждый раз тебя будет ждать здесь товар и свежий конь.

— Не вызовет подозрения, что у тебя часто новые лошади будут появляться? — засомневался Аманмурад.

— Откуда быть подозрению, если я с каждого базара буду свежих коней приводить?

— А ты хитёр! — одобрительно засмеялся Аманмурад и опять зевнул с подвывом. — Тебя не проведёшь.

— Да уж, хвала аллаху, умом не обделил. Кстати, пристанище тебе постоянное нужно, поэтому на той стороне купи подходящий дом, обстановку. Может, и семью туда перевезёшь.

— Ладно, куплю… Где спать-то мне ложиться?

Низенькая встрёпанная толстуха вкатилась в кабинет председателя ревкома так стремительно, словно ей поддали сзади коленом. Охая, всхлипывая и причитая, она принялась растирать голень, не забывая поглядывать на председателя ревкома. Казалось, обессиленная, она вот-вот свалится на пол.

Будь на месте Клычли другой человек, он поспешил бы поддержать женщину, помочь ей. Но Клычли ещё со времени учёбы в медресе отлично знал Энекути и все её повадки. Поэтому он сидел спокойно и ждал, когда она кончит свою запевку и перейдёт к делу.

Хромая изо всех сил, Энекути заковыляла к столу.

— Садитесь, — Клычли указал на стул.

Энекути затрясла сальными прядями:

— Ой и не проси, ой и не проси, баяр-начальник! Не могу я на этом сидеть! Я лучше вот здесь сяду, на пол, чтобы поясница моя бедная выпрямилась, можно?

— Садитесь как вам удобнее, — разрешил Клычли. — Вы что, болеете?

Энекути уселась на грязный, исхоженный многими ногами пол, расправила платье.

— Болею, ох, болею, баяр-начальник!.. Слава аллаху, и на государственной службе есть наши туркмены. Не сглазить бы, не сглазить бы… тьфу, тьфу, тьфу! — Она трижды ритуально поплевала в сторону Клычли. — Пусть дурной глаз не коснётся нашего большевика, пусть ему в каждом деле ангел помогает! Ох-ов, горести наши!..

— Если болеете, к врачу надо идти, а не ко мне, — сказал Клычли. — К табибу, — пояснил он, полагая, что Энекути не поймёт слово «врач».

— Вах, я сама табиб, баяр-начальник! Откуда я знаю, какой табиб у тебя? Может, он мужчина! По мне, лучше окаменеть, сидя на месте, чем показать себя мужчине! Вах, вах, как можно таксе советовать бедной женщине!

— Успокойтесь, никто не посягает на вашу стыдливость и целомудрие, — Клычли подал ей стакан воды. — Выпейте воды и объясните, с какой просьбой вы пришли.

— Да будут все наши просьбы услышаны такими отзывчивыми начальниками, как ты, мой инер! Сирота я несчастная, без крыши над головой осталась, без родных и покровителей! А для бедняка и собака враг и вошь враг… — Она заплакала, громко шмыгая носом.

— Никто вас не обидит, — сказал Клычли. — Советская власть велит ко всем относиться справедливо, особенно… к сиротам.

— Вах, я и прежде слышала, что Советская власть— настоящий покровитель бедняков! Теперь собственными глазами это вижу! Скажи своей власти, мой инер, что если хочет она поспеть к сироте на помощь, пусть ко мне спешит. Произвол надо мной устроили — из дому за руку вытащили, под открытое небо выгнали, как захудалую собаку! Вай, горе мне!

Она снова заплакала. Вызвать у себя обильные слёзы ей составляло не больше труда, чем верблюду отрыгнуть жвачку. Это было профессиональное искусство, благодаря которому Энекути, несмотря на все свои недостатки, пользовалась благорасположением многих аульных женщин, кому она приходила сочувствовать в горе и беде. Но Клычли был не женщина, а спектакль начал ему надоедать. Наладить бы в три шеи отсюда эту чёртову притворщицу, с вожделением думал он, понимая, что никогда не сделает этого, потому что не его крестках зловредная баба, дай ей только повод.