— А то, что Торлы тёмными делишками занимается вместе с баями и контрабандистами, — это ты забыл?

— Ай, Берды-джан, кто знает, где кончается след лошади и где начинается след собаки. Болтают разное. О тебе вот тоже наболтали. Разве можно каждому слуху верить. Торлы слабый человек, но он нам не враг.

— Та-ак, — сказал Берды, — грамоты тебе, Аллак-хаи, определённо не хватает. Ну иди, учись. Неудобно всё-таки председателю аулсовета и партийцу палец к бумаге прикладывать.

Поняв, что примирение не состоялось, Аллак сокрушённо повздыхал и ушёл. А Берды, почувствовав слабость и головокружение — результат бурного дня, поспешил добраться до ближайшей скамейки. Мысли снова вернулись к недавнему бюро, добрые, благородные мысли о людях, не усомнившихся ни на минуту. Берды испытывал нежное чувство любви и к седоусому железнодорожнику, и к речнику, и к Сергею, который под конец тоже сказал хорошие, верные слова и о прошлом и о настоящем Берды. Если бы здесь сейчас появился грузный ворчун начальник, Берды обнял бы его, как своего родного отца, как самого близкого и дорогого друга. Вспомнилась Узук — её сверкающие глаза и страстные слова справедливости, её сбившаяся на затылок косынка, вздымающаяся от гнева грудь…

Берды вдруг захлестнула такая острая тоска потери, что он даже огляделся по сторонам — не услышал ли кто, как он скрипнул зубами и застонал, не в силах сдержаться.

Узук и Дурды прочно обосновались в городе: она — на своей квартире, он — в милицейском общежитии. Из-за множества неотложных дел реже редкого они казали глаза в аул, и Оразсолтан-эдже, устав от бесконечного ожидания, добиралась сама до города, хотя по-прежнему относилась к нему неприязненно. Но что поделать: не идёт гора к Мухаммеду — значит, Мухаммеду надо идти к горе.

Обычно старушка располагалась в домике Узук. Поскольку Мая теперь жила в ауле, дом полностью находился в распоряжении Узук. Оразсолтан-эдже могла бы располагаться полновластной хозяйкой, что не раз и не два предлагала ей дочь. Но она отнекивалась, вынашивая какие-то свои тайные мысли, и по комнатам бродила неприкаянно, чаще пристраивалась в самом уютном уголке дома — на кухне и размышляла то про себя, то вслух, благо подслушивать было некому: Узук, захваченная своими женотдельскими проблемами, возвращалась домой, как правило, затемно.

Оразсолтан-эдже очень волновалась за своих детей. Дурды ещё ничего — он мужчина, и товарищи у него с винтовками, они знают своего врага в лицо. А вот Узук — совсем иное дело, она женщина, по сёлам ездит тоже с женщинами, а от них какая защита? Охнуть не успеешь, какой-либо коршун кинется на неё, вцепится своими когтищами — и поминай как звали! Старушка вздыхала, корила детей за то, что они советов её слушать не хотят, бормотала заклинания и молитвы, которые должны уберечь Узук и Дурды от вражеского копья.

За этим и застал её Торлы. Она обрадовалась появлению живого человека, заулыбалась:

— Проходи, Торлы-джан, проходи, милый, садись!

— Где народ ваш беспокойный? — осведомился Торлы, присаживаясь на корточки у порога. — Дурды где?

— Ещё позавчера уехал Дурды со своей милицией, — ответила Оразсолтан-эдже, — погнались за басмачами, которые школу подожгли. Ездит мой Дурды на коне своём по Каракумской пустыне, а я сижу да на дорогу гляжу.

— Слух был, что он уже вернулся.

— Кто тебе добрую весть принёс, сынок?

— В чайхане сейчас говорили.

— Ну, дай бог, если так, если благополучно вернулись. Погоди, я сейчас чайник поставлю, попьём с тобой чайку, потолкуем…

Вошла Узук — возбуждённая, раскрасневшаяся.

— Опять ты, мама, гостей на кухне принимаешь? — весело спросила она. — Думаешь, для них, как для тебя, лучшего места в доме нет? Живо перебирайтесь в комнату — умываться буду, красоту наводить, а то я вся насквозь пропылилась!

— Куда тебе ещё красоту, — сказала Оразсолтан-эдже, — своей не хватает! — Она пошла в комнату расстилать сачак.

— Волком или лисой, Торлы? — иносказательно спросила Узук.

— Когда ты меня лисой видела! — бодро ответил Торлы. — У нас всегда вести добрые.

— Так ли?

— Не сомневайся!

— Ну, ладно, иди в комнату, я — сейчас.

Зная упорный характер дочери, Оразсолтан-эдже приготовила чай на столе. «Мне самой неудобно так сидеть, но я учу женщин культуре и должна сама подавать пример», — убедила её Узук. Оразсолтан-эдже покорилась, хотя и не поняла, зачем нужно подавать такой, — прости, господи! — неудобный пример. Лучше бы подала пример послушания да последовала материнскому совету!

Они сели за стол, и Узук сказала:

— Свет глазам твоим, мама, наш сват Торлы с доброй вестью пришёл.

— Да воздаст тебе бог, сыпок, — благодарила Оразсолтан-эдже. — Сделаем Дурды-джана семейным человеком — может быть, он и остепенится, дома станет сидеть. А то всё время: басмачи, говорит, беглецы, говорит. Все в бегах, все в погоне. В него пули пускают, а у меня от души по кусочку отрывается, совсем во мне души не осталось.

— Кто-то должен, мамочка, воевать и с басмачами и с контрабандистами.