— Что с вами, барон?

— Ах, вздор! — Барон взял себя в руки и энергичным движением отмел инцидент. — Просто аллергия. Давайте-ка лучше обедать!

Кофлер де Раппов проводил гостей в очаровательную маленькую квадратную столовую, просто симфонию обоев цвета берлинской лазури и мебели красного дерева, где царил первый из известных истории Кофлер де Рапп — наполеоновский полковник с унылой татарской бородкой и в простой золотой раме. Круглый красного дерева стол был накрыт парадной камчатной скатертью и уставлен саксонским фарфором и дорогим хрусталем, в них отражался букет чайных роз. Хозяин дома рассадил гостей: барона — по правую руку от себя, Симона — по левую, сам же уселся под портретом предка-мученика. Серебряный колокольчик призвал хорошенькую служанку и весьма величественного лакея с розовыми щечками, окаймленными белыми бакенбардами.

— Бульон с раковыми клецками, к нему — старый гумпольдскирхенер: мне хочется, чтобы у меня вы чувствовали себя совершенно как дома, — объявил Кофлер де Рапп. — Затем — шницель с салатом, а к нему — петтельсдорфер. На десерт же — миндальное мороженое и токайское. Милости просим в Пантикозу!

— Замечательно, — оценил барон. — Ничего более венского и представить себе невозможно. Я всегда считал нашу кухню несколько тяжелой, но здесь, на чужбине, нельзя и вообразить лучшего привета с родины, чем миндальное мороженое, к тому же приготовленное кухаркой с фамилией Краутхаппель.

Оживленно болтая, они принялись за патриотические произведения краутхаппелевского искусства. Барон поднял тост за гостеприимного хозяина, потом — за императорскую фамилию и наследника престола. Когда же Кофлер де Рапп в ответ предложил выпить за поющую рыбу из пещер Терпуэло, барон очень серьезно отпил из своего бокала.

— Я взял сегодня утром в городской библиотеке упомянутый вами труд о Пантикозе и особенностях ее окрестностей и побеседовал с директором, человеком в высшей степени просвещенным.

— Дон Базилио Нола был прежде профессором персидской дипломатики {90} в университете Саламанки {91} .

— Он рассказывал. Но его интересуют не только персы! От него я узнал, что воды, текущие по многочисленным подземным артериям сквозь весь массив Терпуэло, обнаруживают следы весьма примечательных минералов, сообщающих им аромат ладана и странную бледно-фиолетовую окраску, словно в них вымачивают фиалки. Я не исключаю, что в столь поэтических условиях может существовать рыба, не встречающаяся более нигде. И как знать: быть может, она и на самом деле поет?

— Виват! — поднял бокал Кофлер де Рапп.

Барон вежливо извинился, что докучает хозяину такого рода разговорами, и честно затем постарался удовлетворить ненасытный аппетит последнего новейшими сплетнями из жизни венского света. Разумеется, он — просто по недостатку времени — десятилетиями наблюдал за жизнью людей своего круга в столице и вокруг нее только со стороны, но родственные и дружеские связи его семьи со знатными и очень знатными семействами, поддерживавшиеся поколениями, были слишком крепкими, чтобы прерваться от того только, что один из Кройц-Квергеймов дорожил наукой более, чем своим именем и положением. Он оставался «милым Элиасом», эксцентричным кузеном или другом, редко показывающимся в обществе из-за своих рыб, но и предметом тайной гордости тоже. Его, как положено, извещали, если кто-нибудь родился, женился или умирал, его постоянно приглашали на коктейли и приемы. Все это барон помечал в особой записной книжке, поручал секретарю сочинить поздравление или соболезнование, а иногда, целуя ручки и пожимая руки, появлялся собственной персоной на приличествующие полчасика. Как бы то ни было, он всегда был в курсе всех дел и соблюдал приличия. И вот из этих собранных между делом сокровищ он уделил несколько бусинок и безделушек зачарованно слушавшему Кофлер де Раппу, разрывавшемуся меж тоской по большому элегантному миру, где он катался пятым колесом столь многих «роллс-ройсов» и «испано-сюиз», и mal-de-demi-si`ecle, [18] — тягой к упорядоченной жизни, заставившей его осесть именно в Пантикозе, где он весьма тяжело переносил свою добровольную ссылку, несмотря на близнецов Бларенберг и всегда готовую к услугам горничную.

Пить кофе господа перебрались в сад. В заросшей плющом зеленой беседке из узорного чугунного литья между трех плетеных кресел поджидал стол на высоких ножках. По стоявшим на нем чашкам, сахарнице, кофейнику, тарелкам и пирожным скакали веселые солнечные зайчики. Мужчины вытянули ноги и закурили сигары, хранившиеся у Кофлер де Раппа в шкатулке кедрового дерева, а хорошенькая служанка налила им кофе. От глаз внимательного хозяина не укрылось, что барон нетерпеливо покачивает носком левого ботинка.

— Аманда, взгляните-ка, где Франчес, — велел Кофлер служанке.

Через некоторое время — сигары были выкурены до половины, а ботинок барона двигался все медленнее и медленнее, как хвост засыпающей рыбы, — она появилась снова и сделала кокетливый книксен.

— Франчес на пасеке, — доложила она.

— Ну так позови же его, черт возьми! — вскричал Кофлер де Рапп.

Наконец в беседку притащился старина Франчес, тощий старикан, не расстававшийся с лопатой как отличительным признаком своего сословия, и хрипло поздоровался.

Кофлер де Рапп долго объяснял, чего хочет от него этот вот господин, знаменитый знаток рыб.

Старина Франчес приложил к сморщенному стариковскому уху руку, чтобы лучше слышать хозяина. Потом блаженная улыбка появилась на его щетинистой физиономии, обнажив беззубые десны.

— Да, сеньор. Рыба пела. Очень красиво пела. Пока не померла.

— Откуда же взялась эта рыба?

— Из горы: очень много воды было. Там забил новый источник. И вдруг она — плюх! А потом померла.