Он задул свечу, получше укрылся и повернулся на бок. Была темная, хоть глаз выколи, ночь новолуния, в стекла барабанил дождь, а в печке трещали подброшенные Симоном перед сном дрова. Когда на дворе холодно и сыро, добрая печка сильнее самого лучшего изгонятеля духов и прогоняет даже самые настоящие привидения в нетопленные комнаты, где они могут вдоволь стучать костями. И все же со стороны комода до Симона донесся отчетливый скрип, звук дерева, трущегося о дерево. Комод ему было не видно. На полированном дереве играли красные отблески огня из приоткрытой печной дверцы. Свет пробегал по латунным ручкам ящиков и пропадал в замочных скважинах. Но потом Симон заметил, что правый край загадочно поблескивавшей золотой рамы, в которой висел над комодом третий сын шестого герцога, прижат к стене уже не так плотно, как прежде. По Симоновой спине пробежал ледяной озноб, а край рамы медленно, очень медленно продолжал двигаться дальше. От третьего сына, которому там полагалось быть, осталась лишь изнанка, точнее говоря, и ее не было. В сумраке образовалось еще более темное пятно. Симон чувствовал себя пружиной, которая только и ждет, чтобы ее отпустили, лежа под одеялом и упершись ногами в гладкое дерево спинки. Наконец ему показалось, что во тьме движется нечто бледное, и вовремя, поскольку картина уже открылась, как дверь. Нечто бледное добралось до края тени и осторожно ступило в неверный свет: голая нога!

Она осторожно спустилась на комод, затем последовал край длинного светлого одеяния, и появилась вторая нога.

Комод заскрипел под тяжестью Теано, стоявшей на его крышке в прозрачной, изящно спадающей мягкими складками рубашке посреди мелочей, сложенных Симоном туда при раздевании. Она осторожно подошла к краю, наклонилась, приподняла до колен рубашку и с легким шорохом спустилась на лежавшую на полу вытертую шкуру сенбернара и застыла в ожидании у комода. Хотя Симона и скрывала тень спинки, он едва осмелился приоткрыть глаза. Потом она оказалась рядом с ним, и в поле его зрения остался лишь край белого шифона и рука, тут же им и схваченная.

— Так это ты — привидение, — сухо констатировал он.

Теано отпрянула, но Симон держал ее крепко. Она билась и вырывалась, пока чуть не стащила его с постели. Он схватил ее обеими руками и притянул к себе.

— Пусти меня, пусти же! — взмолилась она очень тихо, чтобы не разбудить в соседней комнате Пепи.

— О нет, carissima! [23] — так же тихо рассмеялся Симон, внезапно вскакивая с постели и сжимая ее в объятьях.

— Немедленно отпусти меня, — прошипела она, колотя его кулаками. Симон откинулся назад, словно для того, чтобы ей удобнее было колотить его, и улыбнулся, сияя здоровыми зубами, бывшими предметом его особой гордости. Потом снова прижал ее к себе, повернулся и толкнул яростно барабанящую его по груди Теано на постель, а потом прижал ее к одеялу.

— Ладно, — в изнеможении прошептала она, — я слабее.

Ее тело на сбитом одеяле и смятой перине, в которую она наполовину ушла, более не двигалось. Симон отпустил ее и выпрямился.

— Вовсе не ладно! — сказал он. — Но хоть ноги-то убери!

Неодобрительно покачав головой, он лег рядом. Теано подобрала ноги, вытянула из-под себя одеяло и сунула Симону его угол.

— Укройся как следует, — посоветовал он и подтянул край сползшей с кровати перины. Несколько минут они не шевелились и молчали.

— Почему это я — привидение? — начала наконец она.

— Но ведь ты уже проникала сюда этим путем, правда?

Теано кивнула.

— Пепи слышал. Он подумал, что это я, а я был у барона. Мы обыскали всю комнату, заглянули под все кровати и шкафы и решили, что это было привидение. Нам, разумеется, и в голову не пришло заглянуть за картину, хотя я и подумал, уж не старый ли гранд тут бродит? Да так, похоже, и получается.

— Я смотрела твою старую книгу.

— Знаю.

Симон обнял ее и ближе придвинулся к замершей девушке. Она прижала подбородок к груди, ее растрепавшиеся волосы упали ему на лицо, вернее, он спрятал лицо в ее растрепанных волосах. Потом она нерешительно одной рукой обняла его за плечи, его носа коснулось горячее дыхание, и полуоткрытый рот прижался к его губам.

То, чем они потом занимались, или что их заняло, было ничуть не глупее, не умнее, не несуразнее чего бы то ни было, и вообще ничем не отличалось от того, чего можно ожидать от двух нормальных людей противоположного пола в их возрасте. Симон и Теано стали двумя пылающими звездами, самозабвенно столкнувшимися после короткого полета, колокол бил все громче и наконец превратился в набат. Могучий прорыв в первозданный хаос, таившийся за стеной, что тоньше бумаги. На краткий миг смешались верх и низ, как во время головокружительной гонки по спирали раковины, становящейся все теснее, ниже и душнее, пока не достигнешь самого конца, и когда он излился в нее, комната понемногу расступилась. Залитые потом, они лежали рядом, все еще близкие, но уже отдельные, измученные, но гордые, словно свершилось невесть что.

— Почему, — спросил Симон, потягиваясь так, что кости захрустели, — почему ты, собственно говоря, всю неделю от меня бегаешь?

— А ты и не пытался! Потому что если бы ты попытался, может, до этого и не дошло бы. — Она села и нащупала рубашку. — Ты должен был попытаться! Я даже не знаю, влюбилась ли я в тебя. Я не потому пришла, что мне этого хотелось!

Симон вновь притянул ее к себе, отведя со лба упавший локон.

— Ты жалеешь?

— Нет. До скольки я могу остаться?