— Спасение должно быть, — Симон не желал смиряться с судьбой.

Трое облагораживателей металлов с состраданием пожали плечами.

— Значит, я снесу и это. Мой предок — крот, а я — гном… — Барон закрыл лицо крошечными ручками, но тут же овладел собой. — И что же теперь делать?

— Прежде всего — убрать из дома всех кошек! — распорядилась г-жа Сампротти. — О том, чтобы ехать дальше, сейчас и думать нечего.

— Кошек у нас нет, — успокоил ее барон фон Тульпенберг.

— Дорогой барон, не согласитесь ли вы погостить у нас некоторое время? — спросил Томас О'Найн.

— Может быть, нам все же удастся сделать процесс обратимым, — живо добавил ле Корфек.

— Нет уж, в этом злополучном доме… или да: не могу же я вернуться в Вену в жилетном кармане секретаря и поселиться в конуре у пса моего садовника? Отправиться в Шенбрунн верхом на крысе? Облобызать мизинец на ноге Его Величества? Может, вам и в правду удастся вернуть мне прежний облик. Я остаюсь! Но позволю себе просить вас разрешить остаться при мне моему секретарю, моему доброму Симону, к его попечению я так привык. Симон, ты и теперь не бросишь меня? Карлика?

— Нет, г-н барон, — растроганно пробормотал Симон.

— Но что же бедный барон будет теперь есть? — спросила практичная Теано.

— О, никаких проблем. — Гиацинт ле Корфек явно обрадовался возможности этим объяснением несколько разрядить обстановку. — Мы просто будем ставить еду под микротор и уменьшать ее. Мы можем уменьшить все, что только ни понадобится барону: мебель, одежду, письменные принадлежности, книги. Никто не упрекнет нас, что в новом состоянии он терпит какие-либо лишения.

Симон возмущенно фыркнул, а Саломе Сампротти при этой бестактности нахмурилась. Тем не менее они успокоились насчет насущных нужд барона.

— Давайте попробуем! Он хотел молока.

— Господа! — При этом возгласе все взгляды устремились на Симона. — А не могли бы вы уменьшить и меня? Я готов последовать за бароном! — Потрясенные присутствующие уставились на него.

— Об этом прежде нужно как следует подумать, — с сомнением произнес наконец ле Корфек.

— Нет, Симон, пожалуйста, не надо! — всхлипнула Теано.

— Ты тоже можешь уменьшиться, если хочешь. Втроем наверняка будет веселее!

— Вам действительно настолько безразличны собственные размеры? — со значением произнесла Саломе Сампротти.

— Прошу оставить эти намеки, сударыня! — Движения Симона обрели вдруг странную плавность, голос звучал сдавленно. — Есть вещи, к которым просто привыкаешь…

— Я ни в коем случае не допущу, чтобы ради меня вы пошли на такую жертву! — привлек к себе внимание барон. — К тому же вы пригодитесь мне гораздо больше в качестве посредника в этом Бробдингнеге {146} .

— Вы правы, г-н барон, — Симон, несмотря ни на что, вздохнул с облегчением.

— Мы восхищены вами, г-н барон, — произнес О'Найн, — тем, что вы встречаете свою участь с таким самообладанием.

Барон отмел ненужные похвалы коротким жестом.

— Мне надоело болтаться среди ваших башмаков! Вы собирались пить чай! Так и пейте, несмотря на этот инцидент. И возьмите с собой меня, если присутствие лилипута не отобьет у вас аппетит.

Симон положил руку на пол. Барон забрался ему на ладонь. Но встать не решился, а, стоя на коленях, ухватился за большой палец. Когда Симон выпрямился, барон попросил освободить для него нагрудный карман пиджака: если на такой высоте он сидит просто на ладони, у него кружится голова. Симон вытащил из кармана кружевной платочек и посадил туда барона. Тому карман оказался как раз по росту.

— Очень удобно, — поблагодарил барон. — Твид довольно колючий, зато отсюда мне легче с вами разговаривать.

Вырезывателя силуэтов Дуна они нашли во дворе. Он нес серебряный поднос с чайником и чашками, новость его удивила, но не слишком взволновала. Руки у него дрожали, и посуда дребезжала, как пожарная машина на ухабистой дороге, но скорее по причине преклонного возраста и некоторой нервозности, чем от страха перед человечком, выглядывающим у Симона из кармана.

— Замечательная штука, монсеньор, — пробормотал он так тихо, что расслышал только Симон.

— Идиот, — прошипел Симон в ответ и отвернулся от невинного взгляда его глаз, умноженных гранеными очками.

— В общем-то, очень мило, — прошептала Теано тетке, вместе с которой замыкала печальное шествие.

— Что? — рассеяно спросила Саломе Сампротти, а Теано вдруг расплакалась.

— Что с тобой?

— Раз Симон меня не любит, я хочу под микротор!

Хорошо, что в этот день г-жу Сампротти мучал ревматизм и все остальные намного опередили прихрамывающую даму. Никто не расслышал звучной пощечины, которой тетка наградила племянницу.