Шрифт:
— Сейчас придет.
— Спасибо. — Эфраим так и остался стоять.
Розенфельд налил в картошку молока, поковырял ее вилкой.
— Так ты теперь имеешь работу на новостройке?
Эфраим удивился такому вежливому обращению.
— Нет, — сказал он. — Мы работаем на военно-морской базе, на новых судах.
— Ну-ну, и много на кораблях уборных? — спросил Розенфельд.
Эфраим не ответил. Софи вышла из ванной — она прибрала волосы, повязала голубую ленточку под цвет халата.
— Привет, Эф, — сказала она.
Он кивнул.
— Садись, — она придвинула стул к кровати. — А я прилягу. — Скинула шлепанцы, подоткнула подушку так, чтобы на нее опереться, укрылась одеялом.
Эфраим сел спиной к комнате. За его плечом ей было видно, как отец выложил овощи на тарелку. Потом сел за стол, стал разминать их вилкой.
— Что нового, Эф? — спросила она.
Эфраим сидел, опершись локтями о колени, переплетя пальцы.
— Да так, ничего, — сказал он.
— Ты сегодня был на работе?
— Всего полдня. У меня три недели отгулов.
— Что еще новенького?
Он пожал плечами.
— Слышал об Эдит и Морти? — спросила она.
— Нет, — сказал он.
Розенфельд опустил вилку.
— Они поженились в воскресенье,
— Это хорошо, — сказал он.
— Да, вот еще что. Я купила билеты — на Медисон-сквер-гарден будет концерт, сбор в помощь русской армии. Ты свободен в пятницу вечером?
— Да, — сказал он.
Розенфельд бросил вилку на тарелку. Эфраим не повернул головы, Софи не подняла глаз. С минуту они помолчали, потом Софи снова завела разговор:
— Да, запамятовала тебе сказать. Я написала в Вашингтон, чтобы тебе выслали анкеты для поступления в гражданскую службу [12] . Тебе твоя мама сказала?
— Да.
Розенфельд стукнул кулаком по столу.
— Да, нет, да, нет, — завопил он. — Ты что, других слов не знаешь?
Эфраим не повернул головы.
— Папа, ну пожалуйста, — молила Софи.
— Да, нет, — вопил отец, — да, нет. И так говорят с образованной девушкой?
Эфраим повернулся к нему и, не снисходя до пререканий, сказал:
12
Имеется в виду Государственная гражданская служба, объединяющая всех правительственных чиновников и служащих. Для того чтобы поступить на Государственную службу и стать чиновником, необходимо сдать профессиональный и квалификационный экзамен.
— Я говорю не с вами. А с вашей дочерью.
— И это называется — говоришь. Ты не говоришь, ты унижаешь ее своими — да, нет. И это разговор, нет, это не разговор.
— Я не актер, — сказал Эфраим. — Я работаю руками.
— Ты открыл рот, чтобы меня унизить! Так уже закрой его.
У Эфраима дрожал подбородок.
— Вы первый меня унизили.
— Пожалуйста, ну пожалуйста, — просила Софи. — Папа, если ты не прекратишь, я поставлю ширмы.
— И очень хорошо, поставь ширмы, мои глаза уже не хотят видеть твоего водыпроводчика, — подначивал ее отец.
— Водопроводчик, по крайней мере, может содержать жену, ей не придется на него работать. — Эфраим вышел из себя, голос его прерывался от волнения.
— Эфраим, не надо, — стенала Софи.
Розенфельд обомлел, но только на миг. Потом побагровел и даже начал заикаться.
— Ты — ничтожество, вот ты кто. Ничтожество, — вопил он. Губы его беззвучно шевелились: подходящие слова не подыскивались. Однако он взял себя в руки, замолчал. Медленно поднялся из-за стола. Скрестил руки на груди, затем воздел их к потолку и перешел — не без умысла — на идиш, речь его текла плавно.
— Слушай меня внимательно, великий и милостивый Господь наш. Слушай историю второго Иова. Слушай, как год за годом на меня валилось несчастье за несчастьем, и теперь, в мои лета, когда чуть не все мои сверстники собирают благоуханные цветы, я срываю одни сорняки. У меня есть дочь, о Господи, и я окружал ее нежнейшей любовью, дал ей возможность развиваться, получить образование, но она жаждет тешить свою плоть и в этом своем желании лишилась разума до такой степени, что готова предаться человеку, недостойному дотронуться до ее подола, пошлому, заурядному, бессловесному водыпроводчику без идеалов, без…
— Папа! — завизжала Софи. — Папа, прекрати сейчас же!
Розенфельд замолчал, на лице его изобразилось неизъяснимое горе. Он опустил руки, повернулся к Эфраиму, ноздри его презрительно раздувались.
— Водыпроводчик. — В голосе его была горечь.
Эфраим ожег его полным ненависти взглядом. Хотел встать, но ноги не слушались.
— Вы — дешевый актеришка, — вне себя от ярости возопил он. — Идите к черту! — Кинулся к двери, рывком открыл ее и захлопнул за собой с такой силой, что, казалось, стены затряслись.