— А что за картинки-то?

— Да ерунда, забей, проехали.

— Чего забить?

— Проехали, говорю. Не видел, вот и славно, тебе там всё равно смотреть не на что.

— Почему?

— Потому что ты парень. Парни такое не смотрят. Если они нормальные, конечно.

— ?

— Всё, мы опаздываем. Надевай ботинки.

— А как же, — показываю я Лене листочек с датами, выписанными из словаря.

— Что мы можем? Хочешь поиграть в прогрессора? Валяй, я не возьмусь. Напиши письмо товарищу Сталину. Он тебя в Москву выпишет, будешь в Кремле жить. Главным Аналитиком станешь. Или, что вероятнее, в палату с мягкими стенами определит. А скорее всего, до него письмо просто не дойдёт, кто-то из подчинённых Поскрёбышева посмеётся немного, да в помойку и выбросит его.

— Ты не поможешь?

— Саш, у меня окно всегда в одно и то же время открывается, всегда! Мне что, ходить и каждый день очередному товарищу Сталину письмо отправлять? В надежде, что хоть кто-то из них к предупреждениям прислушается? Причём я даже не узнаю, помогло ли письмо или нет.

— Но…

— Я ничего не могу сделать, прости. Спасай себя и своих близких. Теперь ты знаешь, что в твоём городе будет следующей зимой. Прости.

— Можно, я словарь с собой возьму?

— Нельзя!! Сашка, не дури, нельзя! Там ведь не только про войну, там до чёрта технической информации. Одна только статья о Бомбе чего стоит? А если ты потеряешь, или у тебя его украдут или просто отнимут, а? И твой словарь через неделю окажется на столе у Гитлера или у Черчилля? Ты понимаешь, ЧТО будет? А так, твой листочек дурацкий… да фиг с ним. Это ты знаешь, что там правда, а для всех остальных он просто какие-то фантазии мальчишеские.

— Я понял тебя, Лен. Хорошо, я готов. Но я не сдамся, я пионер. И просто трусливо бежать в тыл… нет, так я не могу.

— Всё равно пойдёшь к товарищу Сталину?

— Если понадобится, то пойду, пойду!

— Хм… Ну, удаче тебе. Правда, желаю тебе удачи, она тебе потребуется. Зашнуровался? Пошли…

Десять минут спустя я вместе с Леной (она в школьной форме была своей, только часы сняла с руки) поднялись из подвала Мишки Кривошеева, я толкнул дверь и мы вышли на улицу. Ленка переодеться не успела в своё платье старинное, а школьная форма её выглядела весьма… необычно в июле 1940 года. Но Ленка сказала, что просто проводит меня и сразу же вернётся обратно, никто не успеет остановить её, а в следующий заход к нам тут будет уже новый мир, в котором я уже совсем не буду помнить её.

Даже жалко расставаться с этой девчонкой. И всё равно она мне, нет, не мне, нам помогла. Теперь я не остановлюсь, и действительно дойду до товарища Сталина! Как угодно, но дойду! Клянусь, что дойду!

Я…

— Бля-я…

— Шёпотом сказала рядом со мной Ленка.

— Ты чего? — удивлённо поворачиваюсь к ней я.

— Дождь. Тут дождь!!

— И что? Мы в Ленинграде, а не в Ташкенте. Это нормально.

— Ты не понял. В Ленинграде 10 июля 1940 года дождя не было. Я уже раз десять к вам лазила. Дождя не было до самого вечера, точно не было! Оно сдвинулось!

— Кто сдвинулось?

— Да время же! Это не 10 июля.

— Лен, а у нас вчера с утра дождь был. Ну, 9 июля…

Тут я неожиданно понял, что нахожусь в неизвестной мне части города. Да, каменные четырёх-пяти этажные дома, но это не наша улица. И воздух как-то неуловимо отличается от ленинградского, не такой он. Обернувшись, я понял, что и дверь, из которой мы только что вышли, вовсе не является дверью подъезда, в котором Кривошеев живёт. Похожа, да. Но не такая.

На улице довольно многолюдно, мимо нас с Леной в обоих направлениях спешат какие-то люди. Сколько времени — не пойму, небо тучами затянуто.

— Ленка, — шепчу я, наклонившись к девчонке, — Лен, это не Ленинград.

— Как не Ленинград? А что это?

— Не знаю. Ты ведь проход открывала. Как он у тебя работает-то?

— Да бес его знает, сама не разобралась. Я когда первый раз нашла его, то незадолго перед этим книжку про Блокаду причитала. У меня на ключах брелок такой красивый был, в виде шарика разноцветного. А цепочка оборвалась, когда я ключи из кармана доставала. Вообще, я в магазин ходила, домой вернулась, достала ключи, тут брелок и оторвался. Но он же круглый, вот и скатился по ступеням вниз. Я за ним, поднять. А сама всё про книжку думаю, как, думаю, они там пережили всё это. Ну, и тут передо мной прямо на стене проход. Да ты сам только что видел, какой он. Я пролезла в него (да, вот такая я любопытная), а там уже 10 июля 1940 года, город Ленинград. Потом уже в другие дни ходила, и всегда было одно и то же. Подвал дома в Ленинграде-1940. Правда, подвалы разные были.

— А сейчас куда открыла.

— Не знаю, я торопилась, времени оставалось мало.

— Про что думала, когда вниз шли?

— Не помню.

— Балда.

Мимо нас по улице проехал автомобиль неизвестной мне марки. Потом, увлечённо разговаривая между собой, по тротуару прошли двое иностранцев. Кажется, говорили по-немецки, но я не вслушивался специально. А потом… потом я увидел привинченную к дому напротив табличку с названием улицы. И написано там было не что иное, как: «Friedrichstrasse». Ленка же пихает меня в бок локтем, и кивком головы показывает на компанию из трёх мальчишек лет четырнадцати, что неспешно приближались к нам. На левом рукаве каждого из них была алая повязка со свастикой…