А Александр Степанович-то! Ой-ё! Страницу в журнале исписал уже всю, перелистнул и дальше за Ленкой всё лихорадочно записывает уже на следующей странице. Любопытно, что он про Ленку подумал? Что она с ума сошла? Что у неё рецидив? Ведь знает же прекрасно, что Ленка память потеряла, так откуда все эти знания? И зачем тогда нужно бред сумасшедшего записывать?

Фух, ну наконец-то звонок! Ленка заткнулась на полуслове, едва начав рассказывать о том, что на самом деле мы живём в 11-мерном пространстве, просто семь измерений у него свернуты, и мы их не замечаем. По-моему, чушь собачья.

Так, звонок был, но Александр Степанович этого, похоже, даже и не заметил. Всё так же быстро-быстро пишет что-то. Мне плохо видно отсюда, но, кажется, он на странице литературы пишет сейчас. Ох, Алевтина даст ему потом по голове! Он же журнал испортил!

Ну, раз учитель не замечает ничего вокруг и команды расходиться не даёт, класс и сам потихоньку разбредаться начал, звонок ведь был. Я тоже собрал портфель, помог Ленке собрать свой и мы с ней вышли в коридор, вслед за ребятами, оставив физика записывать гениальные озарения Ленки и собственные комментарии к ним.

Ненормальная. Хорошо, это последний урок сегодня был. По дороге к дому я всё время пилил бестолковую сестру. Зачем так-то? Не могла попроще найти чего, что ли? Устройство муравейника бы рассказала или историю пиратства в Карибском море. Степаыча заболтать и этим можно было, не рассказывая о том, что полярные шапки на Марсе из замёрзшей углекислоты состоят.

Ладно, как говорит Ленка, «проехали», чего уж теперь. Надеюсь, это всё на болезнь спишут. Память потеряла — так мало ли, что там в голове у неё сдвинулось.

Вот, пришли мы, значит, домой, переоделись, пообедали грибным супом и грибами жареными. Чёрт, надоели эти грибы уже, и зачем мы набрали их столько? Это два дня назад с ребятами в лес ходили, вот и насобирали. Насилу допёрли, кстати. И у меня и у Ленки корзины битком набиты, мы даже уминали в них эти опята несчастные, чтобы влезло побольше. А как в корзины больше не впихивалось, так я ещё и рубашку снял свою, мы и рубашку набрали. Это от жадности всё. Пёрли домой, пыхтели, мучились, а потом ещё до ночи все эти опята перебирали и мыли. Теперь есть их приходится, не выбрасывать же. Нафига мы столько их набрали?

А как пообедали да тарелки помыли за собой (чёрт, неудобно как, воду греть на плите приходится, чтобы посуду помыть), так и пошли. Куда пошли? Туда, ясное дело. В будущее. Сегодня великий день, свершилось! Сейчас Ленка меня на улицу выведет, обещала твёрдо. Ой, чего-то страшно мне даже немного.

Поднялись мы на наш двенадцатый этаж, Ленка дверь в квартиру открыла ключом, я уж хотел к ней в комнату пройти, как обычно, но она останавливает меня, за рукав хватает:

— Погоди, Сань, — говорит.

— Чего? — не понял я.

— Ты это, не смейся только, хорошо?

— Над чем?

— Понимаешь, тот сайт, ну ты мне показывал, я почитала.

— И чего? Разве неправда написана?

— Правда. И я ещё сама потом поискала, ещё больше нашла.

— И что?

— Я не права была, Сань. Дура я была набитая, всяким козлам верила. А ведь всё не так было, совсем не так, теперь я знаю. Столько вранья придумали, ужас! Но правда… правда всё равно всплывёт, нужно лишь искать её, правду.

— Так что случилось-то?

— Увидишь. Только не смейся, Сань, это не смешно совсем.

С этими словами Ленка рукав моей рубашки отпустила и кивнула в сторону своей комнаты. Донельзя заинтригованный, я сделал несколько шагов, прошёл в дверной проём и в изумлении остановился.

У Ленки над кроватью картина висела, там такая избушка заснеженная была нарисована, ёлки, зайчики какие-то, забор покосившийся. В смысле, раньше картина висела, теперь её не было. От картины только рамка и осталась, рамку я узнал. Нарисованный же домик Ленка из рамки вытащила и куда-то дела, а вместо него…

В резной деревянной рамке, за чистым стеклом на стене над Ленкиной кроватью висел парадный, с двумя звёздами Героя на груди и с маршальскими погонами на плечах цветной портрет товарища Сталина…

— Хай, подруга! — рядом со Светиным столиком останавливается девчонка в мини юбке лет так четырнадцати. В руках она держит два запотевших стеклянных бокала, края которых украшены дольками апельсина, смотрит на Свету, улыбается и говорит: — Это ты, что ли, Светулик?