Боже, а какие слова она говорила! Как заглядывала в глаза, уверяла, что никогда его не оставит, что будет рядом всегда "…в радости, в горе, в богатстве, в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит их". Впрочем, это тоже из романов. Да и никто не запрещал Арине приехать и остаться, в конце концов…

А спустя полгода Горин случайно узнал, что друг Игорек, отчисленный вместе с Семеном из университета, устроился на работу. И не куда-нибудь, а в редакцию железнодорожной газеты "Гудок". Внештатным корреспондентом. А еще через два месяца Игоря перевели в штат, стали платить зарплату. К началу учебного года он восстановился в университете, на том же факультете, несмотря на жесткое отсеивание неблагонадежных. И тогда Семен вдруг понял, что к чему. Он словно прозрел. Все сразу встало на свои места… Горин написал Игорю письмо, попросил о встрече. А когда тот не ответил, поехал к нему домой сам, без предупреждения. Семен хотел просто посмотреть в глаза бывшему другу, сломавшему ему жизнь. Всего лишь взглянуть в глаза.

А Игорек – испугался, что ли? – схватился за молоток, и…

В Богучанах Куролесов быстро разыскал контору Кежемского Химлесхоза. Молодой управляющий, переговорив коротко с кем-то по телефону, сказал, что люди на "вздымку" нужны, и объяснил друзьям-приятелям, как добраться до места работы. Через час вверх по Ангаре отправлялось пассажирское судно на воздушной подушке. Выше Богучан теплоходы не ходили из-за мелководья и большого количества порогов, разбросанных по реке. Двое суток плавания, и Семен с чемоданом Витька в руке и тощим рюкзачком на плече – у Горина больше ничего не было – поднимался по высоченной деревянной лестнице, тянущейся от самой воды на взгорье. Там на фоне неба темнели поселковые крыши. Перекладывая из руки в руку тяжелый и неудобный футляр с аккордеоном, пыхтел сзади Витек.

В конторе мужиков "оформили", выдали по полсотни подъемных. Витька, имеющего запись в трудовой книжке о работе на подсочке, записали "вздымщиком", Семена – сборщиком живицы. Закавыка была в том, что "вздымщик", как более квалифицированный рабочий, за килограмм добытой живицы получал в два раза больше, чем сборщик.

– Работать будете в паре, – предупредил мастер. – Деньги сами поделите? – он внимательно посмотрел на вновь прибывших.

– Нет базара, начальник,– сверкнул фиксой Витек. – Ты как, Сеня?

– А куда ж ты в тайге от меня денешься? – сощурился Семен.

Так и договорились: работать вместе, деньги – пополам.

Аккордеон, одежду и документы оставили на хранение мастеру. Переоделись в брезентуху, натянули кирзовые сапоги, закупили продуктов на первое время и на катере мастера с ветерком покатили на делянку. На самом берегу, километров в пятнадцати выше поселка, располагался один из участков химлесхоза. На полянке, закрытой с воды стеной камыша, стояли буквой "П" три рубленных летних времянки. Между ними – навес с кострищем и ровной поленницей.

В одном из домиков проживал с поварихой Раей ветеран участка по прозвищу Филин, старый лысый уркаган. Беззубый, с серым от чифиря лицом, фактурой похожим на кирзовое голенище. Филину после освобождения не разрешалось селиться ближе сорока километров от районного центра. Впрочем, он к тайге привык и никуда не собирался отсюда уезжать.

Две другие времянки были свободны.

Семен и Витек вселились в один из пустующих домиков.

Времянки не запирались, в тайге не принято баловать. Да и не уйдешь далеко…

Работали от темна до темна, Раиса варила нехитрую похлебку, за что получала с каждого по четвертаку в месяц. Водку, считай, не пили. Магазин в поселке. Пятнадцать кэмэ протопать по тайге в один конец, туда и обратно – тридцать, кому охота! День потеряешь, устанешь как собака.

Правда, раз в неделю по очереди ходили в поселок. В баньке помыться, бельишко сменить, пивка попить, если завезли в ОРС.

В один из банных дней Семен познакомился с Леной. Ох и хороша была вдовушка – коса русая ниже пояса, шейка лебединая, глаза – лесные озера бездонные. Шла по улице и земли не касалась… И даже тяжелая работа на лесобирже не смогла такую красоту испортить. Но правду говорят: не родись красивой… Пила Лена – завивала горе веревочкой. Давно пила, с прошлой осени, после гибели мужа, инспектора рыбнадзора. То ли утонул мужик по темному времени, напоровшись на топляк, то ли помогли ему утонуть, кто знает? А если кто и знает, разве скажет. Тайга… Моторку казенную притащили на буксире, а тело так и не нашли…

И дом и работу забыла Лена в загулянушках, а узнала Семена – и оробела. Застыдилась прошлой жизни, вино пить бросила, посвежела, избу убрала, занавесочки, рушнички, салфеточки развесила-разложила по избе, откуда что взялось. Ждала Сенечку на крыльце, будто знала час, когда явится. Увидит издали, махнет косой, и – в избу. Зайдет следом Семен, а она плачет навзрыд. Так радовалась ему.

– Что ж ты плачешь, Елена? – он всегда ее так называл.

– Да как ж я Елена, Сенечка? Меня вон на поселке Ленкой-богодулкой прозвали. А плачу, так не всякой бабе доведется в жизни всласть поплакать на груди настоящего мужика, – сияла сквозь слезы колдовскими глазищами Лена.

– Для меня ты – Елена прекрасная, – обнимал ее Семен.

И через пять минут она уже смеялась. Женские слезы, как утренняя роса. Выглянет солнце – мигом сохнут.

А банька истоплена, вода согрета, веник можжевеловый в кадке томится, дух от него – по всей бане. Каменка жаром пышет, в предбаннике – квас ледяной из погреба в запотевшей крынке. Хорошо, черт побери!

Переспит Семен ноченьку с зазнобой, а сна-то и – ни в одном глазу.

– Оставайся, – горячо шепчет Лена. – Что тебе в городе? Книжки читать? Так у нас при конторе библиотека. Книжек много, про войну есть. Хорошие. На реке жизнь вольная, оставайся, желанный…