Никаких стеклянных шаров, игральных карт или восточных побрякушек. В своей пустой и деловой конторе, облаченный в серый костюм, парагност был похож на бухгалтера. Лотта заняла место у его стола. Выжидающе на него поглядывая, она не представляла, как начать разговор.

— Вы пришли в связи с пропажей, — сказал он спокойно. — Я вот что вам скажу: он еще на месте. Там есть тропинка между деревьями. Параллельно этой тропинке расположен другой ряд деревьев… — Лотта озадаченно кивнула. — Там он и находится, думаю, около пятого дерева…

Казалось, что он гулял с ней по лесу и, проходя мимо нужного места, указал на него тростью. Причем без всякой внешней показухи, без эффектных трюков и ритуалов. Он говорил тоном, которым сообщают деловые сведения. Она не знала, что и думать — возможно, хоть чуточка фокусов сделала бы его сообщение более правдоподобным.

— Я бы хотела еще кое о чем спросить… — робко начала она, доставая фотографию из сумки, — могли бы вы сказать что-нибудь об этом человеке?

Он взял снимок. Лотта наблюдала за ним с неожиданным для нее спокойствием — ведь она всегда могла пропустить его слова мимо ушей. Он впился взглядом в изображение, потом посмотрел на Лотту, снова на фотографию и снова на Лотту — сквозь нее. Снимок задрожал — будто тот, что был на нем, вдруг ожил сам по себе. Но дрожала рука, державшая фотографию. Экстрасенса затрясло. В страхе он не мог отвести глаз от снимка, потом ослабил узел, развязал галстука и машинально провел рукой по лбу.

— Я… я… не могу сказать, — пробормотал он, тяжело дыша. С измученным видом он перевернул фотографию, как бы не в силах смотреть на нее, и вернул портрет Лотте.

— Вы что, совсем… ничего не скажете? — спросила Лотта.

Он покачал головой и плотно сжал губы. Она положила фотографию обратно в сумку, лепеча какую — то вежливую банальность. Уже на лестнице ей стало неловко оттого, что она оставила человека в таком состоянии.

Это уже превратилось в традицию: когда говорить, слушать, ворошить прошлое надоедало, они покидали ресторан, размякнув от еды и сумятицы чувств. Лотта покорно позволила взять себя под руку.

Они находились на Мемориальной площади. Анна остановилась у подножья памятника и чуть наклонилась вперед, чтобы прочитать текст на постаменте. «Cette urne renferme des Cendres provenant de Cr'ematoire du Camp de Concentrations de Flossenburg et de ses commandos, 1940–1945». [77] Она произносила слова с подчеркнутой артикуляцией, присущей всем иностранцем.

Раздосадованная извращенным немецким любопытством, Лотта потащила ее за собой.

— Господи, неужели тебя до сих пор мучают угрызения совести? — воскликнула Анна.

Это было уже слишком!

— Ты переворачиваешь все с ног на голову! — сказала Лотта раздраженно. — Моя совесть чиста. Тогда всю вину я взяла на себя… я была молода и эгоцентрична, думая, что на мне держится Вселенная, что я могу повлиять на чужие судьбы. Заносчивость молодости…

— То, что ты говоришь… — Анна растроганно на нее посмотрела, — касалось и меня… Молодая и эгоцентричная — ты попала в самую точку. Душой и сердцем я болела лишь за одного человека…

Лотта недовольно покачала головой. Эгоцентризм ее молодости нельзя ставить в один ряд с себялюбием Анны — их разъединяла пропасть различий. Анна обладала изощренной привычкой все искажать. Лотта вздохнула. Не так-то просто найти аргументы, чтобы опровергнуть это высокомерное уравнивание. С обиженным видом она пошла дальше.

— Подожди… подожди… Лотта, — умоляла Анна, стараясь не отставать.

Реминисценция из далекого прошлого. Даже ребенком Лотта была гораздо проворнее своей пухлой сестренки. Чувство ностальгии по детству чуть было не обуяло ее.

— Послушай… да подожди же ты. Я хочу тебе кое о чем рассказать, ты будешь поражена… подожди, — пыхтела Анна. — Знаешь, что я могла изменить ход истории? Был момент, когда я…

Лотта устало обернулась — до боли знакомая тактика. Анна всегда пыталась привлечь ее внимание какой-нибудь интригой: посмотри, что я нашла, — коробку с конфетами, со стеклянными шариками…

Анна догнала ее.

— В какой-то момент, — усмехнулась она, — исход войны зависел от простодушной домработницы из Восточной Пруссии, некой…

— Анны Бамберг, — отрезала Лотта.

— Ты мне не веришь.

Вместе с караваном беженцев из Берлина, который, скорее всего, превратился в развалины, Анна вернулась обратно в поместье. Фрау фон Гарлиц получила приказ по расквартировке обездоленных. Замок заполонили горожане, лишившиеся крова, нуждавшиеся в продуктах питания и чистой одежде; на паркетных полах, до блеска натертых Анной, они силились пережить травму: их город погибал в огне.

Замок был наполнен до отказа, когда туда приехала жена офицера с грудным младенцем на руках и хнычущим малышом.