— Тебе ничего не приснилось, и все то, что я подарил, принадлежит тебе и находится в той самой квартире...

— Квартире? — В ее голосе появилась злость. — Ты бросил меня посреди двора, рядом с домом, куда я уже не могла вернуться, потому что я навсегда рассталась с Оскаром, и даже не счел нужным оставить мне записку! Я пришла туда пешком, потому что у меня не было денег даже на метро, позвонила, и эта жирная свинья сунула мне под нос пустую сумку!

— Я никогда и никому не оставляю записок. Понимаешь, я думал, что успею заехать за тобой, вернее даже, я был уверен в этом, но обстоятельства сложились таким образом... Рита, ты должна верить мне. Если и ты не будешь верить мне, жизнь моя потеряет всякий смысл...

Как же ей хотелось в это верить. Голос Амфиарая и те слова, которые он говорил, ласкали слух и завораживали, превращали ее в кусок размягченного масла, готового вот-вот растопиться и принять предлагаемую ему форму. Как тогда, на вечеринке рядом с Оскаром, когда он, всем своим видом демонстрируя желание, обнимал ее, она представляла себе весь остаток вечера и ночи до мельчайших подробностей, так и сейчас она вдруг увидела толстый узорчатый ковер спальни, услышала пряный аромат курительных палочек и почувствовала приливающуюся к самому нёбу волну ледяного шипящего шампанского. Она верила в то, что прямо сейчас в доказательство того, что он не обманул ее и его подарки не были фарсом, Амфиарай заставит ее снова надеть все эти платиновые изящные вещицы и этот баснословно дорогой кулон... А что будет дальше? Несколько дней отупляющих и расслабляющих ласк, шампанское, какие-то тонкие папироски, от которых хочется птицей взлететь к потолку и покружиться над люстрой...

— Хотела тебя спросить... Те сигаретки или папироски, которыми ты предлагал мне затянуться, это были наркотики?

— Да, только самые слабые... Но ведь они тебе нравились...

— Я после них болела. Меня тошнило, у меня болел желудок.

— Это не от травки. Это от нервов. Ты, бедненькая, вся извелась: сначала нервничала перед разговором с Оскаром, затем из-за меня, потом тебя угораздило попасть под машину... Ты случайно не нарочно это сделала?

— Нет, я поругалась с матерью и выбежала на дорогу, ничего не видя перед собой... Ни я, ни Оскар — мы не самоубийцы. И если когда-нибудь ты найдешь меня с перерезанными венами, знай — кто-то очень сильно захотел моей смерти...

— Господи, что такое ты говоришь?! Перестань... Все, успокойся.

— Я не поеду в ту квартиру, — вдруг заявила она. — Я не хочу видеть тетку, которая так унизила меня. Ты знаешь, что она украла мои деньги, а свалила все на тебя?

— Что?.. — Лицо его изменилось, взгляд остановился в какой-то точке пространства, и он на мгновение задумался. — Но этого не может быть... Этой женщине я доверял, кроме того, я плачу ей хорошие деньги... Ты утверждаешь, что она свалила это на меня? Как будто я из твоей сумочки взял деньги? И сколько же?

— Сто долларов...

— Ты можешь мне дословно передать то, что она сказала, когда ты потребовала свои деньги?

— Да, конечно... Она словно фокусница достала откуда-то мою сумку, совершенно пустую, даже без помады, и сказала мне примерно так: извини, моя хорошая, но я ничего не брала. Вот те крест... И с этими словами захлопнула дверь перед моим носом...

— Жадность губит людей... — Он словно очнулся, и лицо его приняло более спокойное и умиротворенное выражение. — Я исполню твою просьбу, позвоню ей и скажу, чтобы она убиралась оттуда. А поужинаем мы с тобой в другом месте. Вот только заедем в какой-нибудь магазин, купим тебе платье и туфли, мне что-то не очень нравятся эти джинсы и свитер.

— Это вещи Оскара... — Она хотела рассказать ему о бритве, о призраке Оскара, но, подумав, решила, что это будет неэтично и просто-напросто даже глупо.

— Ты любила его?

— Я и сейчас его люблю, — ответила она с вызовом, давая ему прочувствовать, что Оскар занимал не последнее место в ее жизни и что он, Амфиарай, пусть и косвенно, но все равно был виноват в его смерти. Ведь даже если его и убили, то убийца хорошо был осведомлен о его душевном состоянии, поэтому и представил все как самоубийство.

— Покойников нельзя любить. Их можно только помнить...

— Это мое дело — любить или помнить. Я и тебя не люблю, Амфиарай... Меня влечет к тебе, но это, я думаю, не любовь. Ведь если бы я тебя по-настоящему любила, то не злилась бы на твое долгое отсутствие. Я бы нашла тысячу оправданий каждому твоему неблаговидному поступку...

— Но ты еще полюбишь меня, я в этом уверен... Но все равно, спасибо за откровенность. Ни одна женщина не была со мной столь честна. Тем более если чувствовала, что ей с неба может свалиться несколько тысяч долларов. По большей своей части женщины — продажные существа. И я рад, что не ошибся в тебе...

Но она-то видела, что его больно задели ее слова. Я не должна была так говорить. А что, если я люблю его? Что, если этими словами я пытаюсь сама себе внушить нелюбовь к нему? Это инстинкт самосохранения движет мною?

— Так ты не против хотя бы поужинать со мной?

— Я с тобой... Разве ты еще не понял? Вот только я теперь не буду уверена, что и ты ко мне будешь относиться по-прежнему...

— Это после твоих слов? Нет, Рита, я благодарен тебе за твои слова... Ведь другие женщины, которые клялись мне в вечной любви, на самом деле тоже не любили, но они лгали... И вообще, я не уверен, что кто-нибудь на самом деле знает, что такое любовь... Так мы едем?