Единственные, кто не кричал, подбадривая медбрата.

В проходе меж секторами, в пяти шагах от арены, замерла бронзовая статуя. Позади неё горячий ветер вздымал пыль, гонял по ступенькам шуршащий мусор: конфетные фантики, обёртки от мороженого, билеты. У Артура слезились глаза.

Он никак не мог рассмотреть: кто стоит в проходе? Отец? Брат? Бронза, припорошённая пылью?

Камень загораживал дорогу.

Камень, от которого несло коньяком.

…камень.

Памятный валун, сгоревший там, во дворе, за спиной, сведённой от напряжения в крутые узлы; восставший из пепла. Под руками, в захвате, плечом в плечо — камень, камень, камень.

И шёпот — гулкий, эхом бьющий в виски:

— Почему ты не застрелился, Артурчик?

Это не борьба. Это работа каменотёса. Грузчика. Древнего, мать его, грека, о котором рассказывал школьникам Александр Петрович. Грек катил камень в гору — день за днём, вечность за вечностью, зная, что ноша сорвётся обратно, что придётся спускаться и начинать всё сначала.

Греку повезло: его камень молчал.

— Почему ты не застрелился? Боишься пули? Тогда удавись в сарае. Тут есть подходящий. И верёвка имеется, крепкая, нейлоновая. Я ещё утром подбросил…

Не слушать. Отрешиться, как от утробного воя трибун. Запретить чужому бормотанию иглой прошивать мозг. Отключить память. Погасить бешенство.

Ломать! Ломать!..

— Почему ты не покончил с собой, Артурчик? Ада боишься? Он тебе обеспечен — хоть так, хоть так. Чего ты ждёшь? Хочешь уйти в компании? Завтра умрёт твоя дочь. Задушит сына, выбросится из окна…

Пальцы скользят по камню. Ищут трещинки, сколы. Зацепиться бы! Он-то думал бороться с человеком, обычным крепким парнем, широкоплечим, с мощной шеей…

У неё девятый этаж, верно? Спаси её от ада, умри сам!

Артур закусил губу, плеснул силой в налившиеся сталью руки.

Ломать!..

Медбрат всей тушей навалился сверху. Прижал к ковру — к земле, к раскалённому песку пустыни, скрипящему на зубах:

— Почему?!

Камень обрушился с боков, сомкнулся, сдавил. Хлестнул серой кипенью:

— Ад! Ад для самоубийц!

Сбилось дыхание. Желтизна разлилась под веками. Сейчас перевернёт, понял Артур. На лопатки, вбивая в ковёр, гася сознание. Взгляд скользнул поверх чужого плеча, мимо камня — на бронзу. Шамиль, увидел он. Шамиль… Прижизненный памятник чемпиону Чисоеву, Шамиль стоял без движения, с живыми, налитыми болью глазами.

— Вечные муки! Возьми их себе, ты же мужчина!..

Артур зарычал. Ответ клокотал в глотке, отказываясь превращаться в слова. Натянулись, готовы лопнуть, мышцы и сухожилия. Кости едва не вывернулись из суставов. Плотный коньячный дух, казалось, пропитал воздух. Борцы, зрители, стены — все потело коньяком.

— Брат! Ломай его!

Крик вспорол гул стадиона с хрустом, как нож — спелый арбуз.

— Ломай!

Бронза осталась бронзой. Она сдерживала сопротивление тела, не давая Шамилю кинуться на арену, но с голосом бронза не справилась. Лргур видел, как напряглись жилы на шее Шамиля, как раскрылся рот — и по серым губам побежали тонкие, кровоточащие трещины

— Ломай, да! Ты же мужчина!

Бушевали трибуны, приветствуя медбрата. Бешеный водоворот затягивал на дно. Единственная точка покоя в кипящей воронке — бездвижный, кричащий Шамиль.

Точка покоя.

Точка опоры.

Артур стиснул зубы. Выгнулся, опасно подворачивая правый локоть. В плечевом суставе хрустнуло. Медбрат без труда вернул преимущество, но Артур успел подогнуть ногу, упёрся коленом в каменный живот. Сейчас, подумал он. Сейчас…

Паук-многоножка боком пошёл по арене.

— Ломай, брат! Сделай его!

Стадион замолчал. В густой, душной тишине Шамилю вторили новые голоса. Женщины, ребёнок, старик:

— Ломай!

— Почему ты не застрелился? — прохрипел медбрат.

Тиски из гранита. Вопль измученной плоти.

— Почему?

Надо было бросать сразу. Через себя, как он и собирался. Артур промедлил долю секунды, жалкое мгновение. Теперь было поздно.

— Почему?

Бедро пронзила боль: чёрная, страшная. Перед глазами распахнулась ночь. В ней вспыхивали колючие звёзды.

— Почему?!

В ночи под звёздами Артур улыбнулся медбрату. Ты сломал мне бедро? Радуйся. Но сейчас у тебя заняты руки. Переворот, всем телом, с упором на здоровую ногу. Бедро взорвалось адской болью, когда Артур оказался сверху. Лопатки соперника впечатались в ковёр.

— Держи, брат! Не отпускай!

— Не отпущу, — согласился Артур.

Или только подумал?

Лицо медбрата побагровело. Артур не душил его. Знал: удушающие — запрещены. Пусть на этом стадионе пахнет коньяком, пусть нет судьи — правила есть правила. Он просто держал, обхватив соперника, сдавив подреберья ногами, сломанной и здоровой, не давая как следует вдохнуть.