У нашей матери навязчивая идея: коммунистический строй не просто отнимает блага у собственников, но отрицает и уничтожает Господа и его слуг; коммунизм - скверное, возможно, дьявольское учение, или даже за гранью дьявола, но не потому, что оно делает человека хозяином своей судьбы - грех гордыни, - а потому, что лишает человека Бога, зеркала, куда тот может смотреться, дистанцируясь от себя самого; стало быть, коммунизм разрушает тысячелетний порядок, лежащий в основе цивилизации.

Несовершенство - залог бессмертия человека божественного. Дабы избежать ужасов радикализма, в мыслях и их воплощении должна присутствовать игра.

Одновременно мать одержима драмой беженцев, «перемещенных лиц», которую порождает и усиливает советское наступление, в том числе трагедией еврейского народа, точь-в-точь как два года назад возвращение узников включает в себя и охватывает Холокост. Все мое детство и юношество мать признается в страстной любви к великим артистам, художникам, ученым, философам и политикам еврейского происхождения, к Менухину, которого она слушает еще до войны, к Шагалу, напоминающему ей деревенских евреев из краковского детства, к Эйнштейну, Бергсону, которого она слушает до войны в Коллеж де Франс [82] к Бен Гуриону, чьей стойкостью и античным лицом она восхищается, все они для нее - главные столпы находящейся под угрозой цивилизации, эти великие умы, великие образы кажутся мне двойниками, спутниками, преемниками патриархов и других великих библейских фигур, и в реальной жизни я ощущаю то же самое. Для моей матери «еврей» - я пока не знаю ни одного, пожалуй, лишь господина Азаиса, что держит ювелирный магазин в нижней части квартала Котавьоль, в закругленном углу средневекового здания, - неизбежно связан с верой или, по крайней мере, с духом, величием, а, стало быть, служит гарантией спасения цивилизации.

Из-за печали, гнева и бесконечной застенчивости мать мало говорит о своем брате Юбере после официального подтверждения его смерти - это тело, о котором она заботилась, пеленала его, кормила, видела, как оно хорошеет, взяли в плен, толкали, унижали, били, секли, разрушали, морили голодом, глумились, оскорбляли, кололи, как больного зверя, - но когда она открывает фотоальбомы и мы видим на сепиях, как этот ребенок, облаченный в листву и увенчанный цветами, точно маленький Нижинский в роли фавна, смеется на балюстраде в Миллери под Лионом, в доме своей тетки, воспитывающей его вместе с нашим двоюродным дедом, сент-этьенским хирургом, мать словно получает весточку с того света, из Золотого века.

Ему столько же лет, сколько мне, когда он фотографирует, как я слушаю Евангелие, и вот его уже нет в живых.

*

В начале 1946 года мать получает от своих братьев, Пьера и Филиппа, книгу, опубликованную издательством «Защита Франции», «Свидетели, что не убоялись пожертвовать жизнью.. .» [83] , написанную в 1945 году двумя нашими дядями, бойцами и свидетелями открытия лагерей. Это одна из самых первых книг о лагерях в мире. Наша мать прячет ее в глубине книжного шкафа, но я с моими сестрами нахожу ее и открываю: больше двухсот страниц текста, фотографий, рисунков, планов и списков. Сопротивление, лагеря смерти. В это время я как раз читаю книгу-альбом «Наполеон», написанную Луи Бернаром и проиллюстрированную Альбером Юрье, где два изображения битвы под Аустерлицем, с окровавленными руками русских солдат, торчащими из замерзших прудов, и с зелено-желтым трупом Отступления русских, пожираемым стервятниками, разрушают все величие эпопеи: черно-белые снимки гниющих тел, голых либо еще одетых, в почти необозримой и непроходимой грязи Берген-Бельзена [84] груды тел или скелетов, кучи очков, открытые кремационные печи с пеплом либо останками, трупы на соломе в бараках... для нас троих мир переворачивается, наша мать видит, как мы беспомощно блуждаем по квартире.

Я вижу, что есть цветное «прежде», с войной и естественной трагедией, и навеки бесцветное «потом», ожидание божественного образа Человека: это голое тело, распростертое на виселице, с привязанными к доске запястьями.

Во второй части книги, напечатанной еще на благородной военной бумаге, «Лагеря смерти», воссоздаются девять кругов Дантова ада.

Первый круг (сортировочный лагерь, доставка, труд), второй (трудовые отряды), третий (отряды смертников, земляные работы, подземные заводы, соляные копи, обезвреживание бомб), четвертый (строительство подземных заводов «Фау-1» [85] , «Фау-2» [86] ), пятый («лагеря отдыха»), шестой (репрессивный лагерь, тюрьма и крепость, германизационный лагерь), седьмой (вивисекционный лагерь, NN, «Ночь и туман»), восьмой (лагерь систематического истребления, Аушвиц), этот круг уже с названиями - Аушвиц, Биркенау, Моновиц, девятый круг (транспортировка) и цифры: «Существовали лагеря, куда приезжали лишь для того, чтобы умереть, образцом для них служил Аушвиц, шесть миллионов человек были отравлены газом и погибли только в одном этом лагере». Там уже проводилось различие между политическими и «израильскими» узниками.

С тех пор современная история видится мне, ребенку и юноше, в черно-белых тонах: 1939-45 годы, Хиросима, война в Индокитае, коммунистический террор на Востоке, Алжирская война [87] , деколонизация.

*

В июле 1947 года родители впервые везут нас на три недели в Бретань, на юг Финистера, в Рагенес, что в кантоне Понт-Авен, но на побережье, к нашему двоюродному дяде Шарлю, брату нашей бабки по материнской линии, и его супруге Селии.

Ночью перед отъездом мне снится, что я ловлю кулаком чаек, фрегатов, бакланов и играю в воде с морскими свиньями.

Расстояние между Бург-Аржанталем и Рагенесом - 850 километров. Маршрут пролегает через всю Францию, с юго-востока на запад. Наш автомобиль - семейный восьмиместный «хочкис» с двумя откидными сиденьями и прямоугольным багажником в задней части этой огромной, украшенной гербами машины с большим капотом и крыльями.

В тот первый год мы совершаем переезд за один день. Но наша мать велит остановить машину у поля битвы при Вуйе [88] , где в 507 году Хлодвиг, при помощи бургундов, завоевывает королевство вестготов до самых Пиренеев.

Многие города лежат в руинах: Шарите-сюр-Луар, особенно Тур, Нант, Ван, Эннебон.

В Туре мосты разрушены или ремонтируются, и приходится долго ждать, прежде чем переправиться через Луару по очень узкому, шаткому мостку.

Начиная с Невеза, мы уже вдыхаем в открытые окна морской воздух, а чуть дальше, на повороте к селу Керканик, наш отец останавливает автомобиль, чтобы мы могли полюбоваться океанским горизонтом, видимым на закате всего через пару полей.

В курортном домике в георгианском стиле с тремя крыльцами, построенном в 20-е годы и опустошенном в последние недели войны, - в водах перешейка мы обнаруживаем ванну, усеянную ракушками, - они живут очень скромно целый год, решив в 1945 году, после извещения о гибели их племянника Юбера в Германии, продать за бесценок свою современную клинику «Бельвю» в Сент-Этьене.