Шрифт:
Между тем, Ольга Осиповна тоже в свое время была дивой Мариинки, а в эмиграции, прежде чем обосноваться в Париже, танцевала и преподавала в Милане, Лондоне, Буэнос-Айресе. У нее тоже был поклонник царских кровей, обожавший ее всю жизнь.
Демократизм Преображенской выражался еще и в том, что ее скромное жилище, как рассказывали, стало приютом для бездомных птиц со сломанными крыльями и лапками, которых она выхаживала. Они свободно летали по комнатам, усаживались на головы и плечи посетителей, громким и радостным щебетом встречали свою благодетельницу и хозяйку…
И вот в студийный класс входит Ольга Осиповна Преображенская.
Характерно первое впечатление, произведенное этим появлением на Тамару.
«… вошла маленькая женщина, ростом с меня, хотя мне было девять лет».
Действительно, знаменитая балерина была настолько миниатюрна, что это дало основание авторам энциклопедии «Русский балет», недавно вышедшей в Москве, утверждать, что «…Неблагоприятную внешность и слабое здоровье П. компенсировала упорным трудом».
На редком снимке, хранящемся у Тамары Чинаровой, Ольга Преображенская запечатлена рядом с известным русским балетным антрепренером Борованским: они стоят на вокзальной платформе, у вагона поезда, и головка балерины едва достает плеча своего попутчика… Но как же одухотворена и прелестна эта головка!
Ученицы-француженки, для которых фамилия наставницы — m-le Preobrajenskaja — была чересчур громоздкой, приспособились называть ее, между собой, именем коротким и звучным: Preo.
Это прозвище очень понравилось русским девочкам, и они с ликованием подхватили его: Прео, Прео!.. — за глаза, конечно.
Тот первый урок, который Тамара наблюдала в качестве зрительницы, произвел на нее неизгладимое впечатление.
Вытянутые в струнку ноги ровесниц, порхающие детские руки, вскинутые подбородки, увлеченные глаза…
Она живо представляла себя в каждой из них.
Это ощущение крепло тем более, что наставница звала своих учениц по имени — произносила их имена то поощрительным тоном, хваля, то резко, выкриком, делая строгие замечания.
И Тамара с детским изумлением замечала, что ее имя, обращенное вовсе не к ней, звучало чаще других.
— Тамара, хорошо!.. Тамара, убери хвост… Тамара, очень плохо, никуда не годится.
Этим именем она называла и темноволосую, смуглолицую, черноглазую девочку, движения которой были изящны, отточены и, вместе с тем, полны какого-то недетского внутреннего драматизма; и прелестную светловолосую юницу, как бы олицетворяющую воздушность танца; и еще одну маленькую балерину… Все они были Тамарами.
— Тамара Туманова, фуэте!.. — приказала Ольга Осиповна, может быть не без умысла, желая поразить гостей, присутствующих в ее классе, тем, сколь далеко продвинуто умение ее учениц, сколь несомненен их природный талант.
Черноволосая смуглая Тамара — именно она была Тумановой, — двинулась по кругу, торопя вращение тела взмахами сильной ноги.
«Раз, два, три, четыре… шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…» — считала в уме Тамара.
И взгляд преподавательницы не скрывал любования.
Закончив урок, маленькие балерины выстроились в цепочку, затылок в затылок, чтобы поблагодарить свою наставницу: некоторые целовали ее в щеку, другие пожимали руку, третьи приседали в книксене.
Теперь настал черед для Тамары Чинаровой.
Подоспевшая секретарша объяснила, что это — новенькая.
Прео пытливо заглянула ей в глаза. Потом подняла юбку девочки, взглянула на ее колени, сказала:
— Придется выпрямлять.
Повернула, оценила линию.
— Спина прямая, это хорошо.
Спросила:
— Почему ты хочешь учиться?
— Потому что я хочу танцевать. Больше всего в жизни!
Наставница улыбнулась, кивнула. Обратилась к матери девочки:
— Ваша дочь — француженка?
— Нет… — смутилась Анна.
— Почему же она отвечает мне по-французски? Вы не развиваете ее русский? Напрасно. Это очень красивый язык, она не должна пренебрегать им…
И еще одно обстоятельство давнего разговора на всю жизнь отпечаталось в памяти Тамары.
— Для нее очень важно заниматься музыкой, — продолжила свои наставления Ольга Осиповна. — Она играет на каком-нибудь инструменте?