Убедившись в том, что будить Александра — пустая затея, мы, вчетвером или даже вшестером, включая дипломата, переводчика и главу аймака, ухватили его за руки, за ноги, с трудом оторвали от пола и, кряхтя, понесли к лестнице на второй этаж.

Он был невероятно, неправдоподобно тяжел. Гора железных мышц. Лишь теперь, неся его на руках, я уловил взаимосвязь: понял, сколь весом должен быть в балете партнер, чтобы легко, как пушинку, возносить балерину в заоблачную высь…

Сами бывалые пьяницы, мы несли его с такими же сосредоточенными постными лицами, с какими большевистские вожди, члены Политбюро, носят своих соратников к нише в Кремлевской стене.

А позади нашей скорбной процессии, приложив к губам платочек, шла безутешная Таня Голикова.

Но наутро Саша Годунов вышел к завтраку, улыбаясь, как ни в чем не бывало. Он опять был свеж и молод, несокрушим, полон сил.

Вслед за Ундэр-Ханом мы побывали в Каракоруме, древней столице Чингис-хана. Именно там, в буддийской кумирне, я услышал звон колокола, вобравший в себя всетональный аккорд скрябинского «Прометея».

Затем мы отправились в молодой город Чойбалсан, и там нас повели на мясокомбинат, выстроенный в честь советско-монгольской дружбы, показали, как быков и коров забивают разрядом электричества, — и некоторые дамы, те, что постарше, попадали в обморок.

Потом мы опять ехали степью. Но здесь была проложена широкая бетонная автострада. Переводчик Сандага (тоже, стало быть, Александр — как Годунов, как я) привлек мое внимание к тому, сколь далеко в сторону от дороги отнесены телеграфные столбы, и я сначала не понял, что он имеет в виду, а он не стал объяснять. И лишь тогда я догадался, что мы едем по взлетной полосе, достаточной для разбега тяжелых бомбардировщиков.

На заставе, у самой границы с Китаем, я читал советским погранцам своих «Мальчиков», и они смеялись совершенно как дети, потому что они и были детьми — так юны, совсем мальчишки…

И везде, где мы побывали, Саша Годунов и Таня Голикова танцевали дуэт Спартака и Фригии, срывая благодарные аплодисменты.

И повсюду нам устраивали пышные застолья, и воронежские девчата несли на жестяном подносе бокал архи смущенному дарге.

А потом, уже привычно, мы уносили, как с поля боя, своего товарища отсыпаться.

А назавтра он опять танцевал.

Позже, в семьдесят девятом году, во время гастролей в Америке, Александр Годунов остался там, о чем было немало шума.

Он танцевал, снимался в кино, в Голливуде. Я видел его в «Крепком орешке» — так в нашем прокате назывался фильм «Die hard», «Умри тяжко».

Там он изображал террориста Карла, врывающегося в небоскреб и, с порога, заваливающего из пистолета с глушителем пару зазевавшихся охранников. Всё тот же: с косицами русых волос, ниспадающих к плечам; с беспощадными глазами профессионального убивца; с громоздкой мускулатурой торса; с ногами, бегающими вразвалку, вовсе не так, как выбегал он на сцену в балете. Впрочем — ведь тут он в роли…

Сквозной музыкальной темой террористов в фильме почему-то звучит ода «К радости» из Девятой симфонии Бетховена. Может быть, потому, что банда, в основном, состоит из немцев.

Бандиты расстреливают заложников, взрывают крышу небоскреба.

Однако храбрый полицейский Джон одерживает в схватке верх над Карлом — тот запутывается в железных цепях и, пронзенный пулями, повисает на них…

Я тянусь к кнопке, чтобы выключить видик: на кой мне хрен вся эта бодяга без Годунова? Как вдруг он, чудом ожив, воспрянув из мертвых, как бывало и прежде, выбегает из горящего небоскреба, паля из автомата, от пуза, во всё живое…

Он великолепен и страшен в этой злодейской роли.

Вот как сбылись мои пророчества.

Его полюбила известная киноактриса Жаклин Биссет. Но вскоре ушла, не стерпев пьяных загулов.

И там же, в Америке, он умер совсем молодым — этот парень, которого я носил на руках.

Терпелки перетёрлись.

Готовые страницы книги требовали продолжения, а строки сами собой срывались с места, и я уже был не в силах тормозить их бег, взнуздывать повествование.

Между тем, Борис Акимов попрежнему разъезжал по своим Китаям и Япониям, а я тем временем предавался ностальгическим воспоминаниям о монгольских степях.

Искушение превозмогло.

В один прекрасный день я отправился в Академию хореографии, благо — живу рядом. Познакомился с ее ректором, известной балериной Мариной Леоновой, статной красавицей, ученицей Софьи Николаевны Головкиной, вслед за которой она и возглавила эту академию.

Кстати, на фотографиях, только что присланных из Лондона, моя сестра была запечатлена и с Головкиной: здесь, в классах академии, и в Большом театре, и за столом жюри международного конкурса.