Шрифт:
Нет, конечно.
В том было заклинание: у нас нет прошлого!
Того кошмарного прошлого, что лишь недавно перестало быть тайной: с расстрелами безвинных людей; с каторжными лагерями, в которых гноили за колючей проволокой миллионы узников; с жестокой цензурой каждого написанного либо изреченного слова… а если еще дальше, в глубь годов, то и с повальными — именем революции! — конфискациями; с жестокими расправами над крестьянством; с разорением церквей, поруганием икон…
Вообще, заглядывать в прошлое не рекомендовалось. Предпочтение отдавалось современности.
Екатерина Алексеевна Фурцева, призывая писателей, художников, киношников изображать в своем творчестве современность, уточняла на всякий случай: «Современность — это после XX съезда партии!»
Добавлю, что и у меня лично не было причин тяготеть к прошлому.
Там было всё то же: расстрелы, лагеря, репрессии, конфискации…
А обращение к еще более далекому прошлому грозило еще большими неприятностями.
Это знали все. И держали рот на замке.
Живо помню, как за домашним столом, в семейном кругу, в обществе двоюродных братьев — Юры, Коли, Володи, — я однажды (а было это еще при товарище Сталине), раздухарившись, завел речь о загадочной роли графа Клейнмихеля и графини Клейнмихель в судьбе нашего общего деда Андрея Кирилловича…
Старший из нас, Юра Приходько, мгновенно побледнев как мел, округлив глаза, вскочил с места, ударил кулаком по столу, выпятил грудь колесом и заорал столь несвойственным ему, интеллигенту, рыком:
— Ма-алчать!..
Я умолк. Притом надолго.
В 1970-м киевское издательство «Молодь» попросило меня написать предисловие к украинскому переводу повести «Товарищ Ганс», рассказать поподробней об украинских своих корнях.
Когда книга вышла в свет, я, первым делом, повез ее на улицу Кирова, чтобы показать единокровной сестре деда Акилине Епифановне Коломийцевой, той самой тете Киле, что однажды приняла меня за своего братца Андрюшу.
При этом я имел в виду, что Коломийцевы, в отличие от Приходьков, страсть как не любили все эти семейные тайны, вышучивали не без злости все эти байки про графьев и графинь, все эти легенды о высокородных предках Андрея Кирилловича.
С гордостью, ожидая похвал, я поднес тете Киле книгу со своим проникновенным «Словом до укра"iньских читачiв», где черным по белому было написано: «…мiй прадiд з Полтавщины був крiпаком».
Тетя Киля прочла эти строки, но не прослезилась, а почему-то вдруг затряслась мелкой трясцей и загоготала, как гуска:
— Га-га-га-га-га-га…
И всякий раз после этого, завидев меня, она опять начинала гоготать, и мне оставалось лишь радоваться тому, что доставил ей столько веселья на старости лет.
Из– за всех этих досадных обстоятельств, да еще по собственной бестолковости, я упустил тот срок, когда можно было зарыться в архивные папки, послать запросы туда-сюда, поговорить со сведущими людьми.
Впрочем, если сказать по правде, меня всё это и не слишком интересовало.
В молодые годы я пребывал в глубоком убеждении, что род начинается с меня.
Это, вообще, свойственно молодости. Это заставляет молодых строить жизнь как бы с нуля, по вдохновению, по велению ума и сердца, не оглядываясь на опыт предков, как правило — горький опыт.
Лишь в более поздние годы приходит понимание, что личная судьба всерьез зависит от того, что на роду написано.
То есть, она прямо зависима от того, что зашифровано, словно в древних свитках, в спиралевидных цепочках родового генома.
И от этого никуда не деться. Ведь сказано: от судьбы не уйдешь. И лучше бы знать, что там записано.
Вот тогда-то я и усадил свою маму в кресло напротив письменного стола, раскрыл блокнот, вооружился пером и сказал: выкладывай…
У моего деда Андрея Кирилловича Приходько и у моей бабушки Александры Ивановны, урожденной Свечеревской, было десять сыновей и дочерей.
Четверо из них — Сергей, Алексей, Вера и Олег — умерли детьми.
Осталось шестеро.
Самым старшим был Николай, мой дядя Коля, прозвище — Пушка. Он родился в 1896 году.
Затем родились две девочки: в девяносто восьмом — Ольга (ее называли Лялей), в девятисотом — Анна (называли Асей).
В 1905 году родилась еще одна девочка — Лидия, Лида, ей-то и суждено было стать моей мамой.
И еще два мальчика: Георгий — в девятьсот восьмом, его все звали Жоржиком, а в девятьсот одиннадцатом — самый младший, Виктор, Витяка.
Вся эта орава и населила краснокирпичный дом на Люсинской улице.