— Значит, пьёшь с радости? — усмехнулась она.

— На свои пью.

— Мог бы пить в другом месте.

— А у меня вопросик есть…

Он взял бутылку и глянул на свет — сколько там осталось? То ли в стекле была синева, то ли водка какой-то особой чистоты, но жидкость показалась голубоватой. Башаев вылил её в стакан и выцедил с неожиданной гримасой.

— Всё, отстрелялся.

— Вопросик-то какой? — заинтересовалась женщина.

— Тебя видели на хлебозаводе…

— Ну и что?

— Зачем приходила?

— А ты мне кто, чтобы допрашивать?

— Вынюхивала?

— Выпил? И прощай…

Оказывается, глаза у Башаева не исчезли бесследно — от злости они появились вновь и смотрели на женщину с тем голубоватым огнём, которым светилась выпитая водка.

— Мужу яму роешь?

— Не твоё дело…

— Смотри не попади в эту яму вместе с ним.

— Уходи!

— Я-то уйду, а ты спи-спи да и проснись.

— Что-что?

— Проснись глянуть, не тянется ли к твоему горлу костлявая ручонка…

И Башаев расхохотался смехом, на который всё в кухоньке отозвалось звоном и дребезжанием.

— А ну пошёл прочь! — крикнула женщина.

Он поднялся неожиданно легко, пробежал и тут же хлопнул дверью в передней. Женщина исступлённо схватила пустую бутылку и запустила вслед. Бутылка ударилась о косяк и разлетелась на крупные голубоватые осколки.

После директорского кабинета Рябинин бродил по коридорам административного этажа, раздумывая, что же делать дальше…

Вроде бы всё ясно и осталось только решить, есть ли в действиях Юрия Никифоровича и Башаева состав преступления. Если они выбросили только одну машину хлеба. А если не одну? Наверняка не одну — сами признаются. Тогда нужно их считать, эти выброшенные машины; тогда он вышел на след тяжкого преступления. Да ещё какой-то вредитель.

Рябинин усмехнулся — показать бы это следствие в кино. Ни убийцы, ни оружия, ни трупа, ни погони… Вместо них буханки хлеба, тесто, агрегаты; а потом будут экспертизы, ревизии, бухгалтерские документы… И смотреть бы не стали, ибо зритель приучен к однозначному преступнику, страшному и противному, как семь смертных грехов.

Преступников делил он на три вида.

Первые, самые многочисленные, были глубоко аморальными личностями, которые долго шли к естественному концу — нарушению закона, — преступники в истинном понятии этого слова.

Вторые, как бы случайные преступники, встречались значительно реже: неосторожность, мимолётная вспышка гнева, наезды, превышение необходимой обороны…

И совсем уж редко вступали в противоречие с законом те незаурядные личности, которые не нарушали мораль, а не укладывались в её рамки — может быть, два-три дела он провёл за все годы работы.

Рябинин и раньше знал об уязвимости своей самодельной классификации, но теперь вдруг обнаружил, что тот преступник, который жёг и выбрасывал хлеб, не ложится ни в один из её видов. Правда, водитель Башаев был человеком аморальным, но ведь не он же главный преступник.

Рябинин остановился у двери с табличкой «технолог» — надо допросить её и механика…

Она испугалась, будто следователь пришёл её арестовать. Глаза смотрели с молчаливым упрёком, колобковые щёки задрожали, а руки начали суетиться по столу, по разложенным бумагам. Увидев бланк протокола допроса, она почти вскрикнула:

— А при чём тут я?

— Всех буду допрашивать…

— Господи…

После анкетных вопросов она вроде бы успокоилась. Видимо, успокаивал и уютный кабинетик, какими кажутся все маленькие комнаты, да ещё горячие батареи, да скраденный гул агрегатов, да хлебный запах, пропитавший тут вроде бы каждую стенку… И Рябинин разомлел. Или на этом заводе всё успокаивает и всё убаюкивает?

— Анна Евгеньевна, что вы скажете о том вредителе?

— Ничего не скажу, — мгновенно ответила она.

— Почему? Не хотите?

— Да не видела я никакого вредителя.

— А механик вот говорит…

— Вот пусть и скажет, где он его видел.

— Но ведь он приводит факты.

— На каждом большом предприятии такие факты случаются.

— Значит, во вредительство вы не верите…

Рябинин записал в протокол. Она по-заячьи скосила глаза на жидкие строчки.

— Анна Евгеньевна, а хлеб часто горит?

— Бывает, — нехотя выдавила она.

— Сколько вы знаете случаев?