— Когда это было?

Пандер наклонился, чтобы поставить стакан на столик, и она быстро сунула под него подставку.

— Шесть недель назад. В середине августа.

— Он вам вообще ничего не рассказывал о предстоящей экспедиции? С кем он должен был встретиться, как связывался с этими людьми или они с ним?

— Я же говорю, он объяснил, что поклялся хранить это в тайне. Думаю, ему это нравилось. Текс такой романтик…

— Тогда подскажите мне, как он мог найти единомышленников, с которыми занимался поисками кладов?

Она пожала узкими плечами:

— Может, через журнал «Солдат удачи»?

— У вас не сохранились какие-нибудь номера?

— У меня все номера. Текс не разрешает мне выбрасывать журналы.

— Вы не могли бы принести их?

— Конечно. — Она не двинулась с места.

— Миссис Ванджер?..

Она оторвала взгляд от кофейного столика, и их глаза встретились — впервые с тех пор, как она попросила предъявить удостоверение.

— Агент Пандер, ведь дело не в заявлении, которое я оставила в полиции?

«Помягче, — подумал Пандер. — Будь с ней поделикатнее».

— Нет, — подтвердил он, — не в нем.

— У Текса неприятности?

— Можно сказать, что и так. — Его голос звучал застенчиво. Боже правый, как же давно он не практиковался!

— Что-нибудь плохое?

Он опустил стакан.

— Самое худшее.

— Что это значит?

— Его тело опознали по отпечаткам пальцев прошлой ночью.

Никакого ответа. Из-за ботокса ее лицо по-прежнему напоминало маску, но Пандер чувствовал, как что-то начинает рушиться под этой твердой броней.

— Миссис Ванджер, вашего мужа убили, — быстро продолжил он, надеясь предупредить неизбежный процесс разрушения, — поэтому нам очень важно узнать все, что возможно, о его поездке. Тогда мы сможем поймать того, кто это сделал.

— Вы уверены?

Пандер кивнул.

— Мне очень жаль.

После долгого молчания, нарушаемого только гудением кондиционера и отдаленным ревом ветра, вдова встала с дивана.

— Если хотите, я принесу вам те журналы, — сказала она глухо.

— Буду очень признателен, — ответил Пандер.

Хорошо носить фамилию Апгард на Сент-Люке, где отец, дед и прадед Льюиса руководили правительством, выделявшим больше федеральных субсидий на душу населения, чем в любом другом штате или округе страны, за исключением Виргинских островов и округа Колумбия.

По плану на этой неделе Льюис и доктор Воглер должны были встречаться на пятидесятиминутном сеансе каждый будний день, потом число встреч сократилось бы до трех раз в неделю, а далее — в зависимости от результатов лечения. Но поскольку Льюис был одним из Апгардов, он не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как он посещает психоаналитика, и Воглер согласился проводить сеансы в Большом доме. Разумеется, за дополнительную плату.

Они начали в полдень, сидя друг против друга в одинаковых креслах из красной кожи в кабинете Льюиса, обставленном в старинном стиле.

— На первом сеансе, — начал психоаналитик, — я хотел бы выяснить, почему вы решились на лечение, почему захотели пройти этот курс и что вы надеетесь в итоге получить.

Льюис, способный при желании очаровать сидящих в кронах деревьев птиц, лишь едва скривил губы в робкой улыбке.

— К сожалению, на этом настояла моя прекрасная половина.

Воглер — полный мужчина в очках, галстуке-бабочке и спортивной куртке из полосатой льняной ткани — понимающе кивнул.

— Расскажите о себе.

Как и любой Апгард, Льюис начал со своей родословной:

— Мой прадед был последним датским губернатором на Сент-Люке. Мой дед и отец стали двумя первыми американскими губернаторами. Я родился в 1968 году, Скорпион по знаку зодиака, хоть я и не верю во все это дерьмо. Я единственный ребенок. Мать умерла через два дня после моего рождения. Говорят, что от эклампсии… Вы слышали про такую болезнь?

— Я получил диплом из рук Джонса Хопкинса, — ответил Воглер. Ему тоже было чем гордиться.

Полагаю, это значит — да. В любом случае мои первые воспоминания связаны с моей кормилицей.

— Кормилица, — повторил Воглер, яростно моргая за своими толстыми линзами. Истории о кормилицах действуют на психоаналитиков, как валерьянка на котов.

— Ее звали Шарлотта Куин. Я сосал ее грудь и ползал по ее большим круглым бедрам, как обезьянка. Она меня так и называла — моя маленькая белая обезьянка. Она брала меня с собой повсюду: на рынок, в прачечную, на воскресную утреннюю службу в церковь. Я плакал, как ребенок, впрочем, я и был ребенком, когда Губ уволил ее.