Итак, вместо моих детских мыслей о совершенствовании себя самой, пришли мысли о деньгах, — так я, кажется, повзрослела, и то, что это почти совпало по времени с потерей невинности, наверное, тоже неслучайно. Я шла, сама не помню, куда, талый снег оттепели чавкал под моими сапожками, и мне казалось, что я вплотную подобралась к разгадке тщательно скрываемой всеми тайны: ведь о деньгах не писала великая литература (многие писатели были сами нищими или полунищими, другие — аристократами, они не в счет), коммунистическая пропаганда тщательно обходила денежный вопрос, а новая, капиталистическая, поступала не менее лживо.

С одной стороны, нам внушалось, что можно открыть кооператив, или свободно торговать на улице пивом, только что купленным в магазине, и в результате этого обогатиться. С другой — в моем городке все ненавидели кооператоров, завидовали каждому, кто был хоть немного богаче остальных, и были убеждены, что деньги у богатых отбирать хорошо и правильно. Я задумалась о своих одноклассницах, и вспомнила, что по-настоящему все они хотели влюбиться и удачно выйти замуж, самые красивые мечтали стать моделями и выигрывать конкурсы красоты, о деньгах всерьез никто из них не думал, считая это сугубо мужской прерогативой. Людка Калашникова, самая неглупая из них, и то была увлечена парнем, у которого, правда, папаша был начальником городской санэпидемстанции. Людка была, конечно, ближе всех ко мне, но даже и она не задумывалась о деньгах, чистых деньгах неопосредованно, а значит, я оставалась совсем одна со своими мыслями.

Все–таки тяжело чувствовать свое одиночество в определяющие мгновения жизни. Мой семнадцатилетний умишко испугался отсутствия опоры, деньги вдруг представились мне чем–то недостижимым и едва ли не божеством, которому молятся какие–то особые жрецы в таинственных местах. Конечно, двуногих прямоходящих на Земле миллиарды, а золота, красоты и власти на всех никогда не хватит. И способы добычи всех этих благ держатся засекреченными. Я попыталась додуматься, как подобраться ближе к тайне денег, и мне пришло в голову, что наилучший способ — это общаться с теми, у кого они есть. Проблема состояла только в том, что я не знала никого, кто мог бы меня познакомить с богачами, а даже если бы такой человек нашелся, я не знала, что предложить им в обмен на их драгоценное общение.

«Как — что? — вдруг подумала я. — Себя! Больше–то все равно нечего». В эти минуты решилась моя судьба.

И почти сразу вслед за этой порочной идеей, я увидела распахнутый гараж, из которого выкатывался смутно знакомый вишневый «Опель». Брат Мишки, которого все называли Потап, вышел из машины и закрыл гаражные створки, повесив на них амбарный замок. За эти несколько секунд я преодолела желание убежать, сделать вид, что не узнаю Олега Потапова, с которым до этого перекинулась не более чем несколькими фразами, и, наконец, подумала, что, во-первых, Потап, пожалуй, наиболее богатый из тех, кого я знаю, а во-вторых, если уж какие–то караси знают про меня и Мишку, то родной брат наверняка посвящен в Мишкин подвиг, и мне стало интересно, как он теперь ко мне отнесется.

— Так это ж Сонечка! — обрадовался Потап, рассматривая меня.

Волосы у него были светлее, чем у Мишки, глаза сидели глубже и от внешних уголков шли морщинки по вискам. Потап был гладко выбрит, и к его губам приклеилась сигарета. Ботинки на рифленой подошве, черная дубленка и рыжая ондатровая шапка завершали его наряд. Видимо, мой выжидающий вид натолкнул Потапа на самую простую мысль:

— Садись, подвезу, — бросил он.

И я села в его машину.

— Гуляешь? — спросил Потап. — Или по делу?

— Просто так, — ответила я, рассматривая салон.

— А, ну тогда давай подскочим в одно место. Ты ведь не спешишь?

Я не спешила. Честно сказать, мне было приятно ехать с ним, тем более, до этого мне никогда не доводилось ездить в иномарках. Правда, я насторожилась, когда оказалось, что мы уже почти у выезда из города. Но мне не приходило в голову, что Потап способен замыслить недоброе по отношению к девушке брата. Пусть я и не собиралась считать себя Мишкиной невестой, но ведь это он первый произнес слова о женитьбе.

Потап остановился у закусочной, расположенной у пересечения дороги на Полесск и трассы Брянск — Чернигов. Я знала об этом месте, но никогда не бывала здесь раньше. У входа в закусочную замерли еще две девятки асфальтового цвета, а чуть поодаль, на широкой обочине, громоздились три или четыре туши контейнеровозов.

Запах жареного мяса струился от мангала, стоящего при входе, и почти заглушал мазутный дух, присущий этому месту. Светловолосый парень в кирзовых сапогах и ватнике следил за шампурами и раздувал угли. Он, похоже, нетвердо держался на ногах, но это не помешало ему приветливо протянуть Потапу грязноватую руку, которую мой спутник пожал, не снимая перчатку. Мы вошли в закусочную, которая была изнутри обшита вагонкой, и наверное поэтому оказалась довольно теплой.

— Кушать будешь? — спросил Потап, показывая мне, куда садиться.

— Кофе выпью, если здесь нальют, — сказала я.

Сам Потап не спешил ухаживать за мной. Он заказал мне кофе и отошел к столику, где сидели, поедая мясо, трое сумрачного вида парней. Я бы с удовольствием послушала, о чем они говорят, но было слишком далеко, да и музыка, игравшая в закусочной, заглушала прочие звуки. Я осмотрелась и увидела, что из шести столиков половина уже была занята, и что я не единственная девушка, оказавшаяся в этом месте — за дальним столиком сидела компания немолодых мужиков, по-видимому, водителей-дальнобойщиков, и к ним пристроились две довольно молодые барышни. Еще одна женщина, постарше и довольно тусклого вида, сидела через проход от меня и пила, кажется, пиво. Рядом с ней стояла полная тарелка рыбных костей. Я углядела, что над маленькой стойкой заведения висят несколько сушеных подлещиков, а на самой стойке стоит электрический самовар, который почти скрывал от меня того, кто находился за стойкой, так что я не сразу определила, что вижу брата-близнеца того парня, который крутил шампуры у входа, с той лишь разницей, что этот был коротко пострижен.