А вместе с ним и свобода, да такая, что я едва не растерялась: прощайте, рабочие смены, обязательный график, строгая дисциплина! Впервые в жизни я послала все это нафиг, и вдруг обнаружила, что мне самой стало чего–то недоставать… Мой самый суровый надсмотрщик сидел внутри, и я едва умолила его оставить в покое мои нервы, пообещав ему увеличить свое регулярное обязательное чтение на английском.

В один из жарких сентябрьских дней я решилась набрать номер справочной и попросила телефон родителей Вадика — благо, помнила их имена. Автомат продиктовал семь цифр и код — код Иерусалима.

Я уже говорила, что стояла очень жаркая погода, но мои ладони покрылись холодным потом, когда я услышала в трубке длинные гудки.

— Шалом, — мой голос звучал хрипло, и я откашлялась, — можно мне поговорить с Вадимом?

— С Вадимом? — удивилась женщина на другом конце линии. — А кто его спрашивает?

— Это Соня, — сказала я, будто прыгая с высокой вышки. — Вы, наверное, помните меня…

— А-а, — в голосе слышалось узнавание, — а вы разве в Израиле?

— Да, приехала по работе. Как у Вадика дела?

— Он теперь не Вадик, — мне показалось, будто я ослышалась. — Его зовут Авшалом. Он женат и у него трое детей.

— Не понимаю, — пискнула я.

— Ну да, девушка, — произнесла его мать, — он теперь у нас религиозный, живет в поселении, соблюдает все обряды.

— Быть не может…

— Так вот сложилось, — сказал голос в трубке. — Едва он поправился, тут же и решил податься в религию.

Какие только шутки не выкидывает судьба — я положила трубку в состоянии легкого шока. Возможно, женщина, с которой я только что разговаривала, сумасшедшая. Может быть, она сочинила эту историю, сидя рядом с парализованным сыном?

Необходимо было тут же проверить эту версию: автомат справочной службы выдал мне номер Авшалома Векслера. Я верила и не верила, тыкая пальцем в кнопки.

— Вадик, это ты, ты?

— Кто говорит? — знакомый до боли голос уже приобрел протяжный ивритский акцент.

— Это Соня, я Соня, я приехала в Израиль…

— Сонька, ты? — я ожидала больше страсти в вопросе.

— Ну да, я в Тель-Авиве. А как ты? Ходишь? Двигаешься?

— Да, конечно, уже давно.

— Давай встретимся? — выпалила я.

— Сегодня четверг, — сказал Вадик, — уже поздно, а завтра шабат. — Может быть, в ем… воскресенье?

Теперь я уже слышала в его голосе холодок, но все еще не могла поверить. Это же был он, он, мой первый возлюбленный, к счастью, живой и совсем не калека. Правда, у него была какая–то семья, дети, но для меня все эти подробности словно бы не существовали.

— Я приеду к тебе!

— Нет, я живу в таком маленьком …месте… словом, тебя здесь не поймут, — мягко сказал он.

— Тогда ты приезжай в Тель-Авив.

— Не люблю я этот город, — сказал Вадик. — Давай лучше встретимся посередине, тут есть городок, куда добираться из Тель-Авива всего на одном автобусе…

Сентябрьским воскресным днем я отправилась на центральную автостанцию и села в междугородный автобус темно-красного цвета, который повез меня мимо шумных израильских улиц и каменистых предгорий к небольшому городу под названием Ариэль, где мне предстояло увидеть… кого? Я и сама не знала, но тем любопытнее было увидеть его вновь. Раньше я представляла себе больничную койку с капельницами и прочей безрадостной атрибутикой болезни и разложения, и что бы мне ни предстояло увидеть теперь, это было лучше, но когда он появился у дверей крошечной кафешки, выстроенной при местной автозаправке, я не сразу узнала его.

Ко мне, одетой в лучшие бутиковые вещи, в дорогих очках и золотых кулонах и серьгах (подарки Брюха), подошел аскетичного вида поселенец, в мятых брюках и белой рубашке, с вязаной шапочкой на почти лысой голове. Он протянул руку, отстраняя меня, когда я сделала попытку броситься к нему на шею.

— Нельзя, — сказал он, озираясь, словно в поисках невидимых соглядатаев.

— Вадичек! — вздохнула я, но попыток сблизиться больше не делала, и мы устроились за столиком в маленьком, но кондиционированном зале, где присутствовали только трое солдат с автоматами у ног и хозяин заведения за стойкой.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он тоскливым голосом.

— А ты все тот же, — соврала я, не желая замечать темных кругов под глазами и морщин у висков и у губ. — И белые рубашки никуда не делись. Правда, теперь я знаю, что это необходимый атрибут правоверного иудея, — попробовала я шутить. — А раньше тебе удавалось скрывать от меня свои глубинные мотивы.

Но Вадик не оценил мой юмор, его глаза бегло скользили по мне, не останавливаясь.

— Как ты все это время? — спросил он, сплетая пальцы.