Некоторое время они стояли молча, а потом помощник лекаря обратился к Катону:

— То, что он поручил передать тебе, находится здесь, под кроватью. Я пока ненадолго оставлю вас, а вы уж тут сами разберетесь.

— Спасибо, — тихонько отозвался Катон.

Занавеска снова задернулась, санитар вернулся к своему столу. Было тихо, только где-то внутри палатки слышались слабые стоны да снаружи приглушенно рокотал лагерь.

— Ну что, будешь смотреть или мне взглянуть? — спросил Макрон, невольно понизив голос.

— Прошу прощения?

Макрон большим пальцем указал на главного центуриона.

— Прежде чем старый товарищ обратится в дым, я должен последний раз взглянуть ему в лицо. А ты как?

Катон нервно сглотнул.

— Давай.

Макрон наклонился и осторожно отогнул полотняную простыню, открыв Бестию до обнаженной, густо поросшей седыми волосами груди. Ни тот ни другой никогда не видели главного центуриона иначе как одетым по полной форме, и плотный, вьющийся, напоминающий шерсть волосяной покров на его теле удивил их обоих. Какая-то добрая душа уже прикрыла глаза главного центуриона монетами для уплаты Харону за перевоз через реку Стикс в загробный мир. Рана, ставшая в конечном счете причиной его смерти, была промыта, но даже при этом разрубленное до кости лицо являло собой далеко не самое приятное зрелище.

Макрон присвистнул.

— Надо же, как располосовали. Челюсть, можно сказать, срубили. Удивительно, как он в таком состоянии вообще умудрился хоть что-то сказать легату.

Катон кивнул.

— И все же старый пердун добился большего, чем достигает большинство из нас… да, большинство. Давай взглянем, что он оставил тебе. Мне посмотреть?

— Если хочешь, командир.

— Не откажусь.

Макрон опустился на колени и пошарил под койкой.

— А! Вот оно.

Вставая, центурион вытащил из-под кровати меч в ножнах и небольшую амфору. Передав меч Катону, он вынул из амфоры затычку и осторожно принюхался. На суровом лице солдата расплылась улыбка.

— Кекубанское! — проникновенно произнес Макрон. — Ну, сынок, не знаю, чем ты охмурил Бестию, если он не выпил этот нектар сам, а оставил тебе. Чудеса, да и только! Ты не против, если я…

— Угощайся, командир, — ответил Катон, рассматривая меч в черных, местами потертых, но покрытых строгим до изыска серебряным узором ножнах. Настоящее солдатское оружие, а не какая-нибудь крикливо отделанная безделка, пригодная только для церемоний.

Центурион Макрон облизал губы, поднял амфору и произнес тост:

— За главного центуриона Люция Батиака Бестию, старого служаку, сурового, но справедливого. Хорошего солдата, не опозорившего своих товарищей, свой легион, свой род, свою трибу и Рим.

Судя по тому, как энергично заработал кадык Макрона, когда он приложился к амфоре, честь славному напитку центурион воздал в полной мере. Потом он опустил сосуд, утер губы и сказал:

— Изумительный вкус. Ты только попробуй.

Катон принял протянутую ему амфору, поднял ее, чуть смущаясь театральностью своего жеста, над телом мертвого главного центуриона и возгласил:

— За Бестию.

Макрон был прав. Вино отличалось отменным вкусом, богатым букетом, тонким ароматом, с легким мускусным оттенком и сухим послевкусием. Воистину, изысканный напиток. И пьянящий.

— Дай-ка мне взглянуть на твой меч.

— Да, командир.

Катон протянул меч. Скользнув беглым взглядом по ножнам, Макрон обхватил рукоять из слоновой кости, увенчанную искусно сработанным золотым набалдашником, и извлек хорошо закаленный, отполированный до зеркального блеска клинок. Подняв брови в искреннем восхищении, центурион провел пальцем по режущей кромке. Для преимущественно колющего оружия, каким являлся легионерский гладиус, меч был наточен практически идеально. Центурион взвесил его на руке и пробормотал что-то одобрительное насчет баланса между клинком и головкой эфеса. Этим мечом, в отличие от стандартного оружия, выдававшегося легионерам со складов, можно было орудовать, не напрягая кисть. И уж конечно, произвели его не римские мастера. Такой меч мог появиться на свет только в одной из тех прославленных галльских кузниц, где из поколения в поколение ковали лучшие в мире клинки. Интересно, как он оказался у Бестии?

И тут и центурион, и юноша приметили под гардой меча какую-то надпись. Выполненную, как понял Катон, на греческом языке.

— Что тут говорится?

Катон взял меч и мысленно перевел: «От Германика Л. Батиаку, его Патрокл». Вдоль хребта его пробежал холодок изумления, и он непроизвольно посмотрел вниз, на обезображенное страшной раной лицо главного центуриона. Неужели этот человек был когда-то в юности привлекательным? Настолько привлекательным, что снискал привязанность и любовь великого полководца Германика… В это было трудно поверить. Катон знал Бестию лишь как грубого, жесткого ревнителя дисциплины. Но кто знает, какие тайны хранит в себе до кончины своей человек? Некоторые из них покойный так и уносит с собой в подземный мир, но с иных опадают покровы.

— Ну? — нетерпеливо спросил Макрон. — Что там говорится?

Зная о нетерпимости своего центуриона к однополой любви, Катон быстро сообразил, что ответить:

— Это подарок Германика за отменную службу.

— Германика? Того самогоГерманика?

— Полагаю, да, командир. Других пояснений здесь нет.

— Я и не представлял себе, что у старины были такие хорошие связи. Это заслуживает еще одного тоста.

Катон нехотя вручил Макрону амфору и поморщился, когда тот основательно из нее отхлебнул. К юноше сосуд вернулся изрядно полегчавшим, и он, желая спасти хотя бы толику унаследованного нектара от исчезновения в бездонной утробе центуриона, снова провозгласил тост за Бестию и выпил столько, сколько мог вместить за один раз.