— Да, все нормально, это плановое обследование. Рентген грудной клетки и полный анализ крови. Из-за пневмонии. Слава богу, он ее перенес. Все хорошо, за исключением этих приступов кашля.

Она по-прежнему держала книгу открытой — что, видимо, подразумевало, что я должен уйти, и это разозлило меня еще сильнее.

Вы же помните, что в том году всем хотелось, чтобы я ушел — даже мужику, которому я спас жизнь.

Должно быть, поэтому я произнес:

— Майк не считает, что с ним все хорошо. Так кому я, по-вашему, должен верить?

Ее глаза расширились от неожиданности, затем взгляд стал отстраненным.

— Признаюсь, мне все равно, кому или во что вы верите, Девин, потому что это абсолютно вас не касается.

— Нет, касается.

Голос донесся сзади — это Майк подъехал в своем кресле. Оно не было снабжено мотором, то есть колеса мальчик вращал руками. Силен малец, с кашлем или без. Рубашку, впрочем, он застегнул неправильно.

Энни с удивлением повернулась к нему.

— Что ты тут делаешь? Ведь медсестра должна была…

— Я сказал ей, что доеду сам, и она не стала возражать. Ты же знаешь — один поворот налево, два поворота направо, все просто. Я же не слепой, а всего лишь дист…

— Мистер Джонс навещал друга, Майк, — вот так меня снова понизили до «мистера Джонса». Энни захлопнула свою книгу и поднялась. — Думаю, он торопится домой, да и ты, наверное, устал.

— Я хочу, чтобы он отвез нас в парк, — Майк говорил спокойно, но достаточно громко, чтобы люди начали на нас посматривать. — Нас обоих.

— Майк, ты же знаешь, это не…

— В Джойленд. В Джой… ленд, — по-прежнему спокойно, но еще громче. Теперь на нас смотрели все. Щеки Энни пылали. — И я хочу, чтобы вы оба поехали со мной.

Он повысил голос еще сильнее.

— Я хочу, чтобы вы отвезли меня в Джойленд до того, как я умру.

Она прикрыла рот рукой. Ее глаза округлились. Когда она нашлась, что ответить, ее слова едва можно было разобрать.

— Майк… ты не умрешь, кто тебе сказал… — Она повернулась ко мне. — Наверное, за это я должна благодарить вас?

— Конечно же, нет.

Я видел, что наша аудитория растет — теперь к ней присоединились парочка медсестер и доктор в голубом халате и бахилах — но мне было наплевать. Я по-прежнему злился.

— Это он мне сказал. Почему это так вас удивляет, ведь вы же знаете о его интуиции?

В тот день я заставлял людей плакать. Сначала Эдди, и вот теперь Энни. На лице Майка, впрочем, слез не было, и он выглядел таким же раздосадованным, как и я, Но он промолчал, когда Энни развернула его кресло и покатила к дверям. Я подумал, что она в них врежется, но волшебное око распахнуло их как раз вовремя.

Пусть идут, пронеслось в голове, но к тому времени мне уже надоело упускать женщин. Я устал плыть по течению и мучиться от того, что в результате происходит.

Ко мне подошла сестра.

— Все в порядке?

Нет, — ответил я и пошел за ними.

Энни припарковалась около больницы на стоянке со знаком: «ЭТИ ДВА РЯДА — ДЛЯ ИНВАЛИДОВ». Водила она фургон, в котором сзади вполне хватало места для кресла-коляски. Она открыла пассажирскую дверь, но Майк вылезать из кресла отказался. Он изо всех сил цеплялся за ручки побелевшими от напряжения руками.

— Залезай! — крикнула Энни.

Майк покачала головой, даже не глядя на нее.

— Залезай сейчас же!

На этот раз он даже головой не покачал.

Она схватила его и дернула. Стоявшее на тормозе кресло накренилось вперед. Я подбежал и схватил его, пока сын с матерью не плюхнулись друг на друга в открытую дверь фургона.

Волосы падали Энни на лицо, а глаза под ними дико сверкали: так сверкают глаза испуганной лошади в грозу.

— Отпустите! Все из-за вас! Не надо было мне…

— Хватит, — сказал я, схватив ее за плечи. Почувствовал под кожей кости и подумал, что сына она калориями пичкает, а вот про себя забывает.

— Да отпус…

— Я не хочу его у вас забирать, Энни, — сказал я. — Это последнее, чего я хочу.

Она успокоилась, и я медленно ее отпустил. Роман, который она читала, в пылу борьбы упал нам под ноги. Я его поднял и положил в карман на спинке майкова кресла.

— Мам. — Майк взял ее руку. — Это же не насовсем.

И тут я понял. Еще до того как ее плечи поникли и послышались всхлипывания. Энни не боялась, что я посажу ее сына на какой-нибудь сумасшедший аттракцион, и что Майк умрет от избытка адреналина. Она не боялась, что чужой человек украдет больное сердечко, которое она так любила. Просто Энни верила — на каком-то подспудном, материнском уровне — что если они не перейдут некую незримую грань, жизнь будет идти своим чередом: фруктовые коктейли по утрам на краю настила, полеты змеев по вечерам. Одно сплошное бесконечное лето. Да только на дворе уже октябрь, и пляж опустел. Радостные вопли подростков на «Шаровой молнии» и крики малышей на горке в «Брызгах и визгах» смолкли, воздух стал холоднее, а дни — короче. Бесконечное лето бывает только в сказках.