Значит, снимок в альбоме охранки мог быть переснят с одной единственной фотокарточки. Но странно: она у меня на ученическом билете. Билет же — это я хорошо помню — лежит в комоде, вместе с документами отца.

Выходит, снимок был сделан с фотографии до того, как она оказалась на моём ученическом билете. В чьих же руках она побывала?

Получив от Приеде снимок, я на другой же день передал его в канцелярию гимназии. А ещё через день мне вернули его на готовом удостоверении. Секретарём директора работал Эгон. Помню, он сказал мне тогда, что директор не хотел подписывать: дескать, на снимке я улыбаюсь, а такое легкомысленное выражение лица никак не подходит для документов.

Эгон! Лишь он один имел возможность переснять мою карточку! Она пробыла у него целые сутки.

Сначала мысль о том, что Эгон — провокатор, ошеломляет меня, кажется невероятной. Но постепенно убеждаюсь: он, именно он выдал меня и Николая.

С год назад Эгон попросил связать его с кем-нибудь из подпольщиков. «Я ещё до фашистского переворота был социал-демократом, — горячо убеждал он меня, — и не могу сидеть сложа руки. Я тоже хочу участвовать в борьбе против Ульманиса».

Конечно, я заявил ему, что он ошибается, что я ничего не знаю, ни с кем из подпольщиков не знаком. Но при первой же возможности навёл справки у старших товарищей и узнал, что Эгон действительно состоял в социал-демократической партии. Принимать в организацию без тщательной проверки его не рекомендуется, но использовать, не посвящая в сущность дела, можно.

Так и получилось, что мы с Николаем иногда назначали явки на удобной квартире Эгона. Ведь гораздо безопаснее встречаться в помещении, чем на улице, где тебя видит каждый прохожий.

Таким образом, из подпольщиков Эгон знал меня и Николая. Нас он мог выдать охранке.

А Ирма? Почему в таком случае её не арестовали вместе с нами? Очень просто: Ирму Эгон не знал. Он её увидел впервые три дня назад.

Да, но как же Эгон мог узнать о моей поездке в Лепаю за шрифтом? Он никогда не присутствовал при наших деловых встречах. Это было первое условие, которое я поставил, решив пользоваться квартирой Эгона. И на этот раз, когда я беседовал с Николаем, его в комнате не было. Как же он мог узнать, о чём мы говорили?

Очень просто! Он подслушал. Мы увлеклись спором и говорили достаточно громко. Ну конечно же, он нас подслушал. Но почему охранка не знала, куда я дел шрифт по приезде в Ригу? Правильно, эту часть нашего разговора Эгон не мог подслушать. Николай уходил на кухню, а вернувшись, оставил дверь в соседнюю комнату открытой. Может даже быть, Николай это сделал нарочно.

Да! Эгон — провокатор, и в этом больше не может быть никаких сомнений.

Потрясённый открытием, забываю про боль в ногах, про охранку, про всё на свете. Мной овладевает одна лишь мысль, одно стремление. Необходимо обезвредить гадину. Нужно известить товарищей о провокаторе. И сделать это надо как можно быстрее.

Мне не дают долго оставаться одному. Опять гремят ключи. Видно, охранники решили измотать меня допросами. Вот уже скоро сутки, как я в охранке, а ещё не ел, не пил, не спал.

И снова я в кабинете, на этот раз у самого господина начальника. Мои вчерашние мучители тоже здесь. У них безразличные, скучающие лица.

— Могу вас обрадовать: мы убедились в вашей невиновности и решили вас освободить, — говорит начальник.

Как это не похоже на охранку! Отсюда так быстро на свободу не выходят.

— Прошу вас извинить за те небольшие неприятности, которые мы по недоразумению вынуждены были вам причинить…

Нет, тут что-то неладно! Я настораживаюсь.

— …Подпишите эту бумагу — и вы свободны. Простая, знаете, формальность, но она необходима.

Подписать? Ладно, посмотрим.

Беру протянутую бумагу. В ней ничего особенного нет. Расписка в том, что я обязуюсь не участвовать в подпольной работе компартии Латвии.

Ещё раз внимательно прочитываю текст. Ах, вот оно что! Возвращаю листок охраннику.

— Подпишете?.. Нет?! Но почему же? Простая формальность.

Во мне всё кипит от возмущения. Надо бы просто молчать, но не могу сдержаться:

— Неужели вы всех людей, которые не служат в вашем гнусном заведении, считаете полными дураками? Думаете, я не понимаю, что моя подпись под текстом «обязуюсь больше никогда не участвовать в подпольной работе компартии Латвии» даёт вам возможность возбудить против меня судебное дело?

Напускную приветливость охранника как ветром сдуло. Взмах руки — и я получаю удар в лицо. Не помня себя от боли и возмущения, сжимаю кулаки и бросаюсь вперёд.

— А ну! Дать ему горячих! — кричит отступая толстяк и первый подаёт пример своей банде. Ногой в тяжёлом ботинке он бьёт меня в живот.

Падая, сильно ударяюсь головой о край письменного стола. Темнеет в глазах. Слышу громкий звон. Он становится всё тише, глуше и, наконец, оборвавшись, смолкает…

…На лбу у меня лежит что-то холодное и мокрое. Пытаюсь рукой устранить неприятное ощущение.

— Спокойнее, спокойнее, дружок…

Незнакомый голос полон участия. Открываю глаза. Полутёмная комната. Окошко под потолком. В него виднеется кусочек синего неба.