— Серж, у нас тут не политические дебаты, и я не твой оппонент, которого ты должен переспорить относительно «будущего» и «взаимопонимания». Я твоя невестка, жена твоего брата. Мы здесь просто общаемся — как друзья. Как родственники.

— Речь идет о праве быть жлобом.

Вновь повисла звенящая тишина, можно было бы услышать, как пролетает муха, если бы не шум за другими столиками. Не буду утверждать, что все головы мгновенно повернулись в мою сторону, как иногда пишут в книгах. Но некоторое внимание почувствовалось. Бабетта хихикнула.

— Паул! — сказала она.

— Я просто вспомнил старую телепередачу, — сказал я. — Название, правда, вылетело из головы.

Название-то я не забыл, но упоминать его не хотелось. Мой брат наверняка бы сделал какое-нибудь саркастическое замечание и тем самым расстроил бы мой план. «Я и не знал, что ты смотришь подобные программы…», — мог бы парировать он. Или что-то в этом роде.

— В передаче рассказывалось о гомосексуалистах. Интервьюировали какую-то женщину, которая соседствовала с двумя молодыми геями; они жили в квартире на верхнем этаже и иногда приглядывали за ее кошками. «Милейшие юноши!» — восхищалась женщина. То есть она имела в виду, что хоть соседи и были педиками, но тот факт, что они заботились о ее питомцах, доказывал их принадлежность к нормальным людям. Женщина самодовольно улыбалась, ведь отныне все знали об ее толерантности. О том, что она считала своих соседей милейшими юношами, пускай они и вытворяли друг с другом всякие непристойные вещи. Вещи, по сути, достойные порицания, нездоровые и противоестественные. Сплошное извращение, короче говоря, единственным оправданием которому служила бескорыстная забота об ее кошках.

Я прервался на секунду. Бабетта улыбнулась. Серж несколько раз удивленно повел бровью. А Клэр, моя жена, смотрела на меня весело, как всегда, когда понимала, куда я клоню.

— Чтобы вникнуть в смысл слов этой женщины, — продолжил я, не услышав никаких комментариев, — следует рассмотреть ситуацию с другой стороны. Если бы двое милейших гомосексуалов не приходили кормить ее кошек, а, напротив, обстреливали их камнями или бросали им с балкона отравленные свиные обрезки, то она считала бы их обычными грязными педерастами. Вот что, по-моему, хотела сказать Клэр, рассказывая о фильме «Угадай, кто придет к обеду»: то, что дружелюбный Сидни Пуатье был таким же «милейшим юношей». Что режиссер фильма ничем не отличается от той женщины из телевизионной передачи. Вообще-то Сидни Пуатье играет образцового негра. Он должен служить примером для других проблемных и докучливых негров. Опасных негров, грабителей, насильников и наркодельцов. Пусть и они напялят на себя такой же красивый костюм, как у Сидни, и будут вести себя как идеальные зятья, тогда мы, белые, заключим их в объятия.

Бородач вытирал руки. Я тем временем застегнул ширинку. Сделав вид, что выполнил свою задачу, хоть и совершенно беззвучно, я прямым курсом направился к выходу. Моя рука уже сжимала дверную ручку из нержавеющей стали, как вдруг у меня за спиной раздался голос:

— Вашему другу не тяжко сидеть в ресторане, будучи столь известной личностью?

Я остолбенел. Не отпуская дверной ручки, я обернулся. Бородач вытирал руки бумажными салфетками. Губы снова сложились в ухмылку — на этот раз не победоносную, скорее робкую. Я ничего плохого не имею в виду, говорила ухмылка.

— Он не мой друг, — сказал я.

Ухмылка исчезла. Руки застыли в воздухе.

— Простите, — сказал он. — Мы просто видели вас за одним столиком. Мы, моя дочь и я, подумали, что лучше вести себя непринужденно и не нервировать его своими взглядами.

Я промолчал. Упоминание о дочери обрадовало меня больше, чем я сам себе признавался. Несмотря на свою бесстыдную струю, бородач, оказывается, не сумел подцепить тридцатилетнюю женщину.

Он выбросил ворох скомканных салфеток в металлический мусорный бак — это была модель с самозакрывающейся крышкой, и ему не сразу удалось разобраться в принципе ее действия.

— Я подумал… — сказал он. — Я подумал, можно ли мне и моей дочери сфотографироваться с господином Ломаном? Мы оба убеждены, что нашей стране необходимы перемены. Моя дочь изучает политологию.

Из кармана пиджака он извлек блестящий плоский фотоаппарат.

— Это ведь одна секунда, — сказал он. — Я понимаю, что он здесь в частном порядке, я не хотел бы ему мешать. Моя дочь… моя дочь никогда не простит мне, что я осмелился даже заикнуться об этом. Это она первая сказала, что в ресторане не принято таращиться на известного политика. Что его следует оставить в покое во время редких моментов личной жизни. А уж тем более не лезть с ним фотографироваться. С другой стороны, я уверен, что она была бы в восторге. Запечатлеться на фото с самим Сержем Ломаном!

Я поднял на него глаза. Интересно, подумал я, каково дочери иметь отца, лица которого не разглядишь под бородой? Лопнет ли у нее терпение в один прекрасный день или она уже привыкла к такому его облику, как привыкаешь к уродливым обоям в своей комнате?

— Никаких проблем, — сказал я. — Господину Ломану приятно общаться со своими сторонниками. Сейчас мы ведем весьма важные переговоры, но вы держите меня в поле зрения. Я подам вам знак, когда настанет подходящий момент для фотографии.

Когда я вернулся из туалета, за столом царило напряженное молчание — я что-то явно пропустил.

Я вошел в обеденный зал следом за бородачом, загораживавшим мне вид, и лишь подойдя вплотную к нашему столику, заметил, как за ним тихо.

Нет, сперва мое внимание привлекло что-то другое: рука Бабетты в руке моей жены. Серж тупо смотрел в пустую тарелку.

Только сев на место, я сообразил, что Бабетта плачет. То был беззвучный плач, с едва уловимым подергиванием плеч и дрожью в руке, которую держала Клэр.