Мгновением позже дверь распахнулась.

— Привет, дорогая, — сказал Джимми, широко улыбнувшись, и добавил, возвращаясь к телефону, уже через плечо: — Одну минутку, вот только закончу разговор со Штатами.

Ники закрыла за собой дверь, прошла в комнату и остановилась в ожидании, положив руку на спинку стула.

В свои пятьдесят два года Джимми Трейнер был в прекрасной форме: седеющий брюнет среднего роста, стройный, подвижный, с искрящимися светло-голубыми глазами на веселом румяном лице. Как оператор он обладал бесчисленным количеством призов и обожал свою профессию; работа в съемочной группе с Ники была его истинной жизнью, несмотря на счастливый брак, прекрасную жену и двух ребятишек. Подобно Люку и Арчу, он был безгранично предан Ники Уэллс. Он мечтал работать с ней и готов был ради нее расстаться с жизнью. Негромкой скороговоркой Джимми завершал прерванный разговор:

— Джо, пришла Ники. Мне надо идти, дорогая. Дела.

Нежно попрощавшись с женой, он положил трубку и, повернувшись к Ники, заметил:

— Чертовски хороший телефон. Китайцы всегда ставят самое современное оборудование, если, конечно, заполучат его. Я слышал Джоанну, словно она была в соседней комнате, а не на углу Тридцать восьмой улицы и Парк-авеню, и она...

— Он французский, — перебила Джимми Ники. — Я имею в виду аппарат.

— Да, я догадался. Тебе привет от Джо.

Ники улыбнулась:

— Как она?

— Говорит, хорошо. Смотрит выпуски новостей по телевизору, слушает то же самое по радио и волнуется за нашу четверку. Она, как всегда, все понимает правильно. — Джимми наморщил лоб. — Но послушай, дорогая, ведь ты собиралась поспать час-другой, а не слоняться здесь в ожидании вечернего выпуска.

— Верно. Но я не могу заснуть. Такое предчувствие, словно сегодня ночью что-то... нет, всеполетит к чертовой бабушке. Я нутром чую, что нынче произойдет развязка. В полночь или около того.

Заметив волнение Ники и уловив дрожь в ее голосе, Джимми пристально посмотрел на нее. Проработав с Ники Уэллс пять с половиной лет в горячих точках мира, он безоговорочно полагался на ее интуицию. Она почти никогда не ошибалась.

— Ну, если так, Ник... Ты же знаешь, я всегда с тобой. Но должен тебе сказать, посмотри, сегодня на улицах совсем спокойно. По крайней мере, так было минут двадцать назад.

Ники насмешливо прищурилась:

— И на площади, скажешь, тоже ничего не происходит?

— Не совсем. Ребята выбираются из палаток, кучкуются, делятся впечатлениями, что, впрочем, я полагаю, они делают каждую ночь.

Джимми замолчал и после недолгого раздумья продолжил:

— По правде говоря, сегодня мне это напоминает Вудсток[1], только без наркотиков, конечно. Или, если хочешь, один из наших летних уличных фестивалей в Нью-Йорке. Все так же свободно, дружелюбно, даже, я бы сказал, беспечно.

— Это ненадолго, — стараясь не горячиться, проговорила Ники и тяжело опустилась в кресло. — Я много думала и пришла к заключению, что Дэн Сяопин дошел до точки. Студенты его раздражают, путают карты, так что он наверняка готов сделать ответный ход. Причем очень неуклюжий, как и все действия правительства в отношении Тяньаньмэнь с самого начала событий. И раскаяние его не замучит. Он двинет против студентов войска. — Она вздохнула и закончила грустным, поникшим голосом: — Джимми, я боюсь, здесь будет море крови.

Он уставился на нее.

— Нет, что ты, Ник, не может быть! Даже для Дэна это слишком. Он не посмеет.Побоится осуждения мирового сообщества. Нет, он не пойдет на это.

Она покачала головой.

— Увы, Джеймс, он поступит именно так. И вот что я тебе еще скажу: Дэну наплевать на весь мир, на всех правителей и на то, что о нем думают.

Ужасный смысл ее слов поразил Джимми, и он воскликнул:

— Бог мой, ведь эти ребята совсем молодые. И они такие мечтатели! — Его голос, по мере того как он продолжал, становился все громче. — К тому же совершенно безобидные. Они только хотят, чтобы их выслушали, хотят быть услышанными.

— Этого никогда не произойдет, — ответила Ники. — Ты же знаешь, как студенты называют Дэна и иже с ним — банда стариков. И они совершенно правы. Дэну восемьдесят пять, он слишком, слишком стар, чтобы понять сегодняшний день. Он полностью оторван от нынешнего поколения и знает только одно — цепляться за власть. Каждому ясно, у студентов нет бессмысленных требований, не говоря уже о том, что желать свободы и демократии — это совершенно нормально, ведь так?

Джимми кивнул и глубоко вздохнул.

— Ладно. Так что ты собираешься делать?

— Если этому суждено случиться, я хочу быть в самой гуще событий. Мы ведь здесь ради этого, не так ли? Сообщать новости, доносить правду до людей, рассказать всему миру о том, что происходит в Китае сегодня, в пятницу, второго июля восемьдесят девятого года.

— Так-то оно так, но вот в чем загвоздка, дорогая. Мы не можем снимать на площади, — сказал Джимми. — Стоит нам там появиться с камерами, как полиция разобьет и их, и звуковое оборудование. Да еще задержит для допроса, как это уже случалось с некоторыми корреспондентами. Нас могут схватить, бросить в тюрьму...