– Я былъ бы, отвѣчалъ онъ, слишкомъ глупъ, чтобъ почитать себя за какой нибудь даже талантъ, не только что за генія.

– Позвольтежь вамъ сказать, что вы несправедливы къ себѣ; ваши стихи….

– Хи, хи, хи, прокричалъ Жорженька, который во все это время выводилъ что-то на рисункѣ, употребивъ вмѣсто карандаша стеариновую свѣчу, которую оборотилъ онъ вверхъ ногами, и работалъ нагорѣвшей свѣтильней. – И вотъ тутъ, maman, продолжалъ онъ, тоже выходитъ хи, хи. Смотри, это усы, а это бакены. Теперь и сама Маша не узнаетъ своего Пустовцева.

Жоржъ повернулся на одной ногѣ и вырвавъ изъ рукъ матери листокъ, побѣжалъ къ боковымъ дверямъ и чуть было не сбилъ съ ногъ входившую Marie.

– Сумасшедшій! сказала она.

– Сама ты такая! За тожь на – вотъ, гляди, – хорошъ теперь твой Пустовцевъ?

Онъ показалъ сестрѣ рисунокъ, но Marie съ гнѣвомъ оттолкнула его и вошла въ гостиную.

Боже!.. Кто бы узналъ теперь это юное созданіе, недавно такъ свѣтившееся искренностью мысли и благоухавшее свѣжестью чувства?.. Вотъ онѣ – эти ясныя очи, но нѣтъ уже въ нихъ той мягкости и елейности, которыя вливали тишину и сладость въ самую бурную душу, глядѣвшуюся въ нихъ. Вотъ онѣ – эти коралловыя уста: но будто пухлѣй стали онѣ, выражая какую-то спѣсь и готовность раскрыться не для ангельской улыбки, а для возмутительной рѣчи, полной насмѣшки и презрѣнія. Вотъ оно – это прозрачное лицо, – но нѣтъ уже въ немъ румянца стыдливости, а насквозь прониклось оно какую-то изнурительной истомой и блѣдностью. Вотъ и стнъ… но нѣтъ, это не тотъ станъ, – тонкій и гибкій, какъ стебель, еще съ неразвернувшимися лепестками, еще не сложившійся, но много позволяющій гадать о себѣ въ будущемъ: этотъ бюстъ почти совсѣмъ уже оконченъ; рука неизвѣстнаго скульптора уже обозначила его обольстительныя и свѣжія округлости. Нѣтъ, это не та робкая Marie, которую видѣлъ Софьинъ на кладбищѣ, которая наконецъ не такъ давно съ полными слезъ глазами слушала скорбную повѣсть его…

Быстро взглянулъ на нее Софьинъ, и потомъ медленно опустилъ голову, въ какомъ-то, по видимому, раздумьи.

– Maman! рѣзко сказала Marie. Выгоните вонъ этого невѣжу?

Озадаченный этимъ Жоржъ хотѣлъ было сказать что-то, но вмѣсто того погрозилъ сестрѣ кулакомъ и быстро скрылся въ отворенныя двери.

– Вотъ и знакомая незнакомка ваша, – улыбаясь, проговорила Соломонида Егоровна.

Софьинъ поклонился.

– Угадываете ли ее?

– Сегодня я очень плохой угадчикь, и обманувшись разъ, не хочу повторять этого въ другой.

– Въ чемъ же это вы обманулись? сказала Marie, небрежно подходя къ зеркалу и поправляя волосы, взбитые а la Помпадуръ.

– Не угадалъ портрета, который показывалъ мнѣ Жоржъ, отвѣчалъ Софьинъ, глядя на нее пристально.

– Немудрено, сказала она, – и ни одна черта лица ея не шевельнулась: онъ очень дурно набросанъ. Это Жоржъ пачкалъ. Впрочемъ, развѣ я теперь въ глазахъ вашихъ портретъ, а не подлинникъ?

За стѣной послышались судорожныя всхлипыванья. Соломонида Егоровна ахнула, и не смотря на свою тучность, быстро выбѣжала въ сосѣднюю комнату.

– Ахъ, это Жоржъ! Охота жь тебѣ, Marie, такъ обижать его! сказала Елена и тоже поспѣшно ушла вслѣдъ за матерью.

Marie, не перемѣнивъ положенія, громко засмѣялась.

– Нуте, отвѣчайте же! сказала она, садясь въ кресло и ловя кисть висѣвшей близъ портьеры.

– Будьте такъ добры, повторите вашъ вопросъ.

– Какъ это вѣжливо!

– Извините, я думалъ совсѣмъ не о томъ.

– Еще вѣжливѣй! О чемъ же вы думали?

– Старался узнать васъ.

– Развѣ я такъ успѣла перемѣниться съ того недавняго времени, какъ вы перестали бывать у насъ?

– На мои глаза, – да.

– Чтожь, похорошѣла?

– Сказалъ бы, да боюсь.

– Не стѣсняйтесь.

– Вы похорошѣли – да: но ваша красота стала возмутительна; вы развились, но въ этомъ развитіи я вижу насиліе вашей прекрасной натурѣ, вы… но довольно, боюсь впасть въ поучительный тонъ.

– Нѣтъ, продолжайте, мнѣ очень пріятно. Пустовцевъ говорилъ, что у васъ прекрасный даръ сказывать проповѣди.

– А, – онъ такъ хорошо меня знаетъ?

– Умный человѣкъ можетъ хорошо знать всякаго.

– А мнѣ кажется, умный человѣкъ долженъ прежде всего знать хорошо самаго себя.

– Ну, вотъ вы ужь и разсердились!

– Виноватъ, сказалъ Софьинъ, горько улыбнувшись. Я точно впадаю въ ребячество.

– Это ничего; я сама иногда тоже люблю поребячиться, особенно когда разболтаюсь съ Пустовцевымъ.

– Позвольте узнать, всѣмъ ли такъ часто твердите вы о Пустовцевѣ, какъ мнѣ?

– Нѣтъ, не всѣмъ.

– Почемужь именно я удостоился такой чести?

– Потому что, еслибъ я сама не заговорила о Пустовцевѣ, то вы и безъ меня начали бъ обѣ немъ рѣчь.

– Вы такъ думаете? сказалъ зардѣвшись Софьинъ.

– Не только думаю, а увѣрена.

– Увѣрены? Почему же?

– Это мой секретъ.

– Только, вѣрно, извѣстный не вамъ однимъ.

– Почему знать? Можетъ быть, и дѣйствительно не мнѣ одной.