И они пошли вонъ. На этотъ разъ Горловъ ршилъ уйти вонъ на нкоторое яремя совсмъ изъ деревни, куда-нибудь подальше. Онъ пригласилъ съ собой Портянку. Послдній согласился безмолвно ходить по окрестностямъ и добывать пропитаніе. Они оба привязались другъ къ другу. Портянка во всемъ подчинялся Горлову, безпрекословно его слушался, глядлъ ему въ глаза. Почему Горловъ пріобрлъ надъ нимъ такую власть, трудно сказать, но онъ ничего не проповдывалъ, не ругалъ его, между тмъ, въ слдующій же день по уход изъ срамнаго двора Зюзина Портянка провелъ трезвымъ, хотя этотъ день былъ воскресенье. Горловъ просто сказалъ ему:

— Ты, Василій, не пей, погоди.

И Василій не напился. Въ первый разъ онъ умылся, причесался и смирно сидлъ на лавочк передъ избой Горлова; взоръ его былъ кроткій, довольно смышленый, хотя сидлъ онъ какъ истуканъ. Онъ не зналъ, какъ ему убить время. У него въ карман лежалъ заработокъ въ вид мди, и онъ нсколько разъ высыпалъ его на ладонь и съ глубокимъ недоумніемъ разсматривалъ. Ршительно у него не было никакого дла въ жизни. Мало-по-малу онъ проникался одною мыслью… Когда-то онъ мечталъ купить красную рубаху, блый платокъ на шею, сапоги и хорошую шапку, но это было давно, мечта не осуществилась и онъ забылъ ее. Теперь, въ этотъ новый для него день, онъ что-то припомнилъ, и это сильно воодушевило его. Онъ сознательно хотлъ теперь работать, чтобы добыть необходимыя средства для приведенія въ исполненіе давнишняго желанія.

Горловъ какъ-то проникъ въ эти тайные помыслы и сказалъ ему сочувственнымъ тономъ:

— Ты, Василій, не бойся… Одежда у тебя будетъ, рубаха, напримръ…

— И портки бы… — замтилъ смущенно Василій.

— И они будутъ.

— Чтобы ужь и сапогъ былъ настоящій…

— И сапогъ… все будетъ. Только погоди пить. Походимъ и заработаемъ.

Горловъ говорилъ твердо; Портянка смотрлъ ему въ глаза, и видно было, что онъ безгранично врилъ своему другу. Такъ и не пилъ въ этотъ день.

Горлова въ этотъ день попросилъ къ себ Синицынъ, мстный учитель. Онъ только лишь хотлъ везти закупленную астраханскую селедку на распродажу, какъ увидалъ, что рыба дала духъ, надо было разбирать ее, промывать и перекладывать — дьявольская работа, съ которой Синицынъ не могъ сладить. Вотъ почему онъ и прибжалъ утромъ къ Горлову, умолялъ помочь ему. Отъ него пахло рыбой, ноги его были обуты въ стоптанные смазные сапоги, онъ былъ въ жилетк. Странная это была личность, но при знакомств загадочный его видъ вполн объяснялся: это былъ просто несчастный промышленникъ. На его рукахъ лежало большое семейство, состоявшее изъ восьми человкъ включительно, а жалованья онъ получалъ только семь рублей, которые съдались съ ужасающею быстротой. Чтобы пополнить проблъ въ своемъ фальшивомъ бюджет, бдняга долженъ былъ въ продолженіе всего лта, не щадя живота, добывать средства къ зим, то сяніемъ огурцовъ, то перепродажей яблоковъ, а также астраханскою селедкой. Разумется, онъ мало походилъ на учителя. Онъ былъ простодушный, во всхъ отношеніяхъ простой человкъ; онъ мужественно боролся съ нуждой, но не съ невжествомъ, съ которымъ онъ не могъ сладить и въ своей-то голов; очевидно также, что для своего дла учительскаго онъ былъ въ положеніи отребья. Ныншнее лто вышло для него неудачное. Купилъ онъ рыбу дорого, а спросъ на нее остановился, къ тому же, она протухла. Цлый день до темной ночи онъ съ помощью Горлова бился надъ бочками.

Поработавъ съ Синицынымъ до полночи, Егоръ едорычъ пошелъ-было домой. Онъ вышелъ на улицу, гд его охватило холодомъ и мракомъ. Было сыро, дулъ втеръ. Ему вдругъ стадо жутко, и онъ ршилъ вернуться. Цлый день онъ мучился недоумніемъ: поговорить съ учителемъ или не надо? Ему страстно хотлось что-нибудь узнать, и онъ остановился въ нершимости на площади. Онъ пошатался еще немного и пошелъ назадъ. Придя къ воротамъ учителя, онъ тихонько постучалъ, но, не получивъ отклика, слъ около калитки, не ршаясь еще постучать. Онъ сидлъ около калитки, съежившись, засунувъ руки за пазуху кафтана, и не шевелился. Наконецъ, онъ постучалъ въ окно.

— А! это ты? — замтилъ Синицынъ при вид его и принялся за прерванную работу въ сняхъ: ворочалъ бочки, надписывалъ на нихъ мломъ какія-то цифры и перевязывалъ веревками. Но семейство его давно уже спало.

— Да, зашелъ поговорить, но опасаюсь, какъ бы тово… А ужь давненько я думалъ выпытать у тебя… — Горловъ слъ на порогъ сней и пристально наблюдалъ за работой учителя.

— Насчетъ чего? — равнодушно спросилъ учитель.

— Да насчетъ нашего брата. Слыхалъ я, будто въ губерн насчетъ деревень нашихъ хлопочутъ, стало быть, касательно мужика… Мн и занятно бы послушать, что такое, въ какомъ значеніи? Сказать такъ, къ примру, о нашей деревн: вдь ужь ты самъ жилъ и видишь, что тутъ ничего больше, какъ худо, и даже силъ нтъ глядть… Одно слово — пусто!

— Конечно, бдность въ нашихъ мстахъ, — замтилъ учитель.

— Не то, чтобы бдность, чтобы жрать было нечего, а въ ум-то пусто. Вотъ что есть важное. Вдь ужь ты жилъ, своими глазами видлъ, какъ же эдакъ возможно жить? Вдь ужь онъ, житель-то нашъ, на кого онъ похожъ сталъ, спрошу я тебя? Какой образъ у него? Образа у него нтъ.

— Конечно, глупости у насъ довольно, — замтилъ учитель.

— И то! Глупости-то само собой водятся, — да нтъ, не въ томъ причина! Образу-то, лику-то у него нтъ. Хотя бы къ примру, въ нашей деревн, кто онъ такой — мщанинъ, купецъ или крестьянинъ? Вдь вотъ ужь до чего дло дошло! Насчетъ, напримръ, земли не то, чтобы отъ земли онъ совсмъ чурался, — какъ это возможно! — но и не занимается онъ ей, какъ слдуетъ быть, а только паскудитъ… Тамъ напаскудитъ, въ другомъ мст напаскудитъ, а за мсто всего хорошаго получаетъ шишъ. А какъ шишъ-то ему объявился, и не разъ, и не два, а каждый Божій годъ, тамъ ужь онъ земл не радъ, ужь онъ на нее вниманія не обращаетъ, не мила она ему!

— Само собой, не уметъ нашъ крестьянинъ обрабатывать по наук, какъ предписываютъ земледльческія правила, — глубокомысленно подтвердилъ учитель.

— И не вдомекъ мн теперь, почему такой срамъ идетъ? главная его забота — монету словить; медомъ его не корми, а дай ты ему двугривенный. А коль скоро получилъ онъ монету, и никакой заботы ему нтъ, никакого основанія въ пустой башк! И день, и недля, и мсяцъ только и норовитъ, какъ бы легкимъ способомъ монету зацапать, а не думаетъ, полоумный, что въ этой самой монет и есть конецъ ему. Ежели же ужь монета на ум, такъ какой же онъ крестьянинъ? Стало быть, жуликъ онъ выходитъ, а не то что честный житель.