— Работать бы надо… нечемъ дразнить ребятъ… пустяковинный человекъ!

Петръ и на самомъ деле думалъ, что онъ работаетъ одинъ, а братъ только выезжаетъ на немъ. Эта мысль самого его отравляла, не давая ему покою; ему вечно казалось, что онъ переделалъ, а Иванъ не доделалъ. Онъ не переставалъ, кажется, ни минуты безпокоиться о хозяйстве въ те же минуты думая, что съ Иваномъ хозяйства не соберешь, потому — пустяковинный человекъ. Самъ онъ не сиделъ ни минуты безъ дела, не шлялся безъ пути; притомъ, каждое его дело имело всегда осязательную цель, было обдумано и приноровлено. Увидитъ безъ дела валявшійся гвоздь — приберетъ его къ месту, такъ что когда придетъ надобность въ гвозде онъ его употребитъ. У него ничего не пропадало даромъ, ни вещи, ни времени. Целые дни онъ проводилъ въ томъ, что собиралъ и копилъ всякую чепуху, которая, однако, въ его рукахъ всегда находила надлежащее место. Иванъ поступалъ вопреки ему и какъ будто даже на зло: на, молъ, вотъ тебе выжига! Такъ казалось Петру, потому что тотъ заржавленный гвоздь, которому онъ нашелъ место, Иванъ вынималъ и терялъ. Петръ зеленелъ, когда виделъ это, а виделъ онъ все, что творилъ Иванъ.

— Пустяковый человекъ! Разоритъ онъ меня, идолъ! — говорилъ, въ упоръ смотря на Ивана, Петръ. Иванъ готовъ былъ плакать отъ горя. А Петръ думалъ про себя: «Ахъ, кабы я былъ одинъ хозяиномъ, кабы не было этой пустой башки!»

Разъ такая мысль появилась въ семье последняя на половину разрушена. Къ несчастію, Иванъ ничего этого не замечалъ, и когда Петръ бросалъ въ его сторону одно изъ своихъ колючихъ словъ, Иванъ бывалъ огорченъ, но думалъ, что онъ поступаетъ какъ следуетъ, темъ более, что самая жадность Петра, его алчное желаніе копить вызывали въ немъ одно уваженіе. Лично самъ онъ не былъ одаренъ этими хозяйственными свойствами и не считалъ всякую «погань», валявшуюся на дворе годною къ какому-нибудь употребленію, но проявленіе этой алчности онъ приветствовалъ, какъ хозяйственность, какъ уменье наживать деньгу, какъ показатель ума Петра. «У-у, башка!» — говорилъ онъ при удобномъ случае. И эта высокая нравственная оценка алчности, это смешеніе алчности съ умомъ прямо противоречили темъ поступкамъ, на которые онъ самъ былъ способенъ.

Очень любилъ онъ сидеть вечеркомъ на бревне; это всегда приходилось на праздникъ. Сиделъ онъ на бревне передъ своею избой и калякалъ съ пріятелями, ведя нескончаемые разговоры о разнообразныхъ предметахъ, занимавшихъ его умъ. Это было одно изъ техъ удовольствій, и которыхъ онъ не могъ себе отказать. Онъ часто засиживался на своемъ любимомъ месте до темной ночи, когда шумъ деревенскій стихалъ и издалека, изъ степи, слышалась перекличка перепеловъ, а въ соседнемъ озере квакали лягушки, когда на небе светился уже месяцъ, и шумный разговоръ самъ собою замиралъ. Понятно, что отъ такихъ сиденій на бревне по вечерамъ нельзя ждать какого-нибудь проку для хозяйства, такъ говорилъ ему Петръ, но онъ любилъ ихъ, какъ средство отвести душу; любилъ онъ самъ что-нибудь разсказать, напримеръ, о томъ, какъ онъ позапрошлый годъ чуть-чуть не поймалъ волка у себя въ сеняхъ, или какой у него умный меринъ: «Сейчасъ это увидитъ у тебя хлебъ въ руке подкрадется и цапъ! Даже на удивленіе!» Любилъ онъ и слушать разсказы другихъ, то веселые и смешные, то тихіе и тоскливые; любилъ онъ и ту минуту, когда после шумнаго разговора вдругъ все смолкнутъ, поочереди вздохнувъ, и где — нибудь въ степи раздастся ржаніе лошади, скрипъ запоздавшей телеги или степная песенка, заставляющая вдругъ заныть сердце, задуматься…

Иванъ не пропускалъ ни одного сборища, и везде принималъ на себя роль хозяина. Никто такъ не умелъ делить и подносить чарки общественной водки, когда міру удавалось содрать съ кого-нибудь «штрахъ». Иванъ въ такихъ случаяхъ былъ на верху блаженства, достижимаго въ той точке земли, где стояла Березовка. Целая деревня тогда обращала на него взоры и доверяла его ловкости, испытанной въ самыхъ затруднительныхъ обстоятельствахъ, когда, напримеръ, лакомокъ собиралось много, а вина было только полведра Иванъ въ совершенстве зналъ, сколько изъ даннаго количества выйдетъ чарокъ, сколько «останется въ залишке» и куда девать этотъ залишекъ, выражавшійся часто такою дробью, которую можно было только лизать. Самъ Иванъ почти не пилъ, — до того онъ былъ погруженъ въ свою выдающуюся роль, довольствуясь общественнымъ доверіемъ къ его способностямъ. Для него самый процессъ распределенія чарокъ, во время котораго онъ снималъ шапку, кланялся, прося выкушать, казался праздникомъ. Впрочемъ, у него и дома иногда собирались гости на пирушку, но тогда онъ совсемъ не могъ усидеть на месте отъ пожиравшей его радости; онъ суетился, упрашивать выкушать, и съ лица его не сходила блаженнейшая улыбка.

Еслибы кто назвалъ имя Ивана Сизова и спросилъ у любого изъ жителей Березовки: «знаете ли вы его?» — то непременно получилъ бы такой ответъ: «Эва! какъ же его не знать!» Дело въ томъ, что Иванъ былъ самымъ искуснымъ распределителемъ луговъ, земли, огородовъ и прочей мірской собственности. Когда березовцы, около Острововъ, собирались на лугу и ссорились изъ-за кусточковъ, яминокъ и другихъ предметовъ общественной вражды, Иванъ являлся примирителемъ добросовестнымъ и искуснымъ и, если угодно, единственнымъ. Онъ зналъ лучше всякаго, сколько всехъ спорныхъ кусточковъ, сколько даетъ сена каждая яминка и черезъ какой пень надо провести грань, чтобы одинъ изъ спорящихъ не получилъ на две горсти больше корма. У него былъ превосходный глазомеръ. Достаточно было для него лечь на брюхо на траву, сделать изъ рукъ подзорную трубу, посмотреть и объявить: «въ аккурате!», чтобы брехавшіе другъ на друга спорщики умолкли, веря въ его подавляющій авторитетъ. Въ такіе дни онъ, высунувъ языкъ, бегалъ отъ одного конца луга въ другой, потому что все въ него верили и звали… «Тимоееичъ!» — раздавалось на одномъ конце. «Иваа-анъ!» — кричали его съ другого боку. Онъ и жеребья носилъ; когда наставала минута вынимать ихъ, онъ становился въ центре развертывалъ свою шапку, въ которой положены были жеребья, и трагически произносилъ: «Н-но, Господи благослови, вынимай!» Его лицо, въ обыкновенныхъ случаяхъ сердечное, делалось суровымъ. Такъ онъ служилъ міру.

Пользуясь широкимъ доверіемъ общества, онъ поддерживалъ его всеми своими способностями и служилъ своей деревне всею наличностью своей готовности. А готовность его лежать на брюхе въ траве или делить на чарки ведра вина была только сотою долей техъ услугъ, которыя онъ оказывалъ своему міру. Онъ, напримеръ, зналъ, сколько копеекъ въ прошлое лето переплачено коровьему пастуху, сколько не доплачено свиному и сколько еще надо уплатить сала башкирцу, пасшему лошадей. Все это міру надо было держать въ уме помнить, и все это сохранялось, какъ въ кладовой, въ голове Ивана Сизова. Какая важность въ этихъ пустякахъ для міра — объ этомъ Иванъ никогда не думалъ и не спрашивалъ себя. Взгляды его на свой міръ были лишены, такъ сказать, всякаго основанія и покоились за преданіи, которое отъ давности просто заскорузло. «Такъ міръ желаетъ» — это единственный ответъ, котораго можно было отъ него добиться на вопросъ, зачемъ ему надо было ползать на брюхе ради какой пользы онъ помнилъ сало и семь копеекъ серебромъ? Онъ верилъ, что міръ всегда справедливъ и уменъ, но міръ въ его представленіи, что особенно замечательно, не совпадалъ съ наличностью всехъ березовцевъ, а былъ нечто отвлеченное, невидимое и неосязаемое, существо, въ одно и то же время справедливое и могущественное, совестливое и незыблемое. Міръ идетъ испоконъ веку; все «хрестьяне» также испоконъ веку жили на міру; представленіе о немъ дошло до Ивана по преданію, жизнь въ немъ отдельныхъ единицъ давнымъ-давно отлилась въ определенную рамку, которая застыла и заплесневела: никто не сомневается ни въ его существованіи, ни въ справедливости его пріемовъ. Иванъ не былъ исключеніемъ. Онъ верилъ, что надо уважать его и оказывать ему услуги, верилъ, что онъ сила, но онъ чувствовалъ все это и никогда не подвергалъ критической мысли явленія въ этомъ міру, просто даже не думалъ о немъ. Онъ былъ для него такъ-же несомнененъ, какъ окружающій его воздухъ, и такъ же безсознателенъ. Никогда ему и въ голову не приходило спросить себя хоть разъ: что такое міръ? Зачемъ онъ существуетъ? Точно-ли онъ уменъ и справедливъе О своихъ делахъ Иванъ еще думалъ, о мірскихъ — никогда.

Наоборотъ, Петръ Сизовъ обо всемъ соображалъ. Кажется, не было минуты, когда бы онъ о чемъ-нибудь не соображалъ. Правда, все его думы клонились къ пріобретенію какой-нибудь новой чепухи для хозяйства, и если существованіе шишки пріобретательности когда-нибудь подвергалось сомненію, то Петръ Сизовъ могъ бы представить себя въ качестве несомненнаго обладателя ею. Но онъ думалъ и о міре только съ собственной точки зренія. Въ немъ не было ни одного намека на ту сердечность, которую носилъ въ себе его братъ. Въ то время, какъ этотъ последній откликался на всякій зовъ и бегалъ, высунувъ языкъ, по лугамъ, Петръ молча добивался лучшаго куска земли для себя, держась въ стороне отъ споровъ за ямки, кустики и другіе сущіе пустяки; добивался онъ лучшаго куска какъ-то безъ шума, просто и быстро. Съ тою же деловитостью онъ присутствовалъ и на другихъ мірскихъ сборищахъ или просто молчалъ, если дело не касалось лично его, иногда, выслушивая на сходе кучу перебранокъ, болтливыхъ ссоръ и пустыхъ разсужденій о грошевыхъ делахъ, онъ презрительно оглядывалъ всехъ, бралъ шапку и уходилъ; съ его устъ срывалось не менее презрительное слово: «Дубье!» Это молчаливое презреніе ко всему, по его мненію, бездельному дало ему со стороны березовцевъ уваженіе и боязнь, такъ что когда Иванъ Сизовъ говорилъ: «У-у, башка!», то все соглашались.

Петръ Сизовъ не бездельнымъ считалъ скорее пріобретеніе въ свою пользу ржаваго гвоздя, чемъ возню съ міромъ, который действительно заржавелъ. Шишка пріобретательности зудела въ немъ такъ сильно, что онъ, наконецъ, затеялъ куплю и продажу хлеба, собраннаго довольно замысловато, — затеялъ помимо согласія большака своего и минуя все пріемы обыкновеннаго крестьянина, главной обязанности котораго — обливать потомъ землю — Петръ не сочувствовалъ. Ивана онъ считалъ дуралеемъ, «почитай-что никуда негоднымъ», кроме бездельнаго препровожденія праздничныхъ вечеровъ на бревне а потому куплю и распродажу хлеба взялъ на себя. Онъездилъ въ свободное время по деревнямъ, обменивалъ хлебъ на медные кресты, кольца, пояски, гребенки, удочки и взялъ, такимъ образомъ, самую замысловатую часть предпріятія на себя. Дело же Ивана состояло только въ томъ, что онъездилъ по свежимъ следамъ брата и собиралъ его обильную добычу, наваливая ее въ телегу въ виде мешковъ, мешочковъ и узловъ. Онъ старательно исполнялъ выдумку брата, безъ всякой тени неохоты, хотя считался большакомъ. Самъ онъ ничего подобнаго не мотъ бы придумать и потому искренно называлъ брата «башкой». Мало того, онъ приходилъ въ восторгъ отъ своей промышленности, пораженный ея необыкновенною выгодой. Онъ не утерпелъ, чтобы не разболтать объ этомъ на бревне своимъ пріятелямъ, что было прямо противно всемъ правиламъ торговли. «Ловкую штуку затеялъ Петръ! — говорилъ онъ на бревне пріятелямъ, слушавшимъ его съ разинутыми ртами. — Не гляди, что пояски, уды, ленты… тутъ, братцы мои, дело пахнетъ тыщами. Большую кучу деньжищъ можно заработать въ едакомъ промысле! И работы никакой. Ты дашь поясокъ, а тебе насыпаютъ хлебца. Такъ надо прямо говорить — умную башку надо носить на шее чтобы задумать такую прокламацію. Подставляй только пригоршни — деньги сами посыпятся, озолотишь себя»… Иванъ болталъ и дальше все въ такомъ же духе но его пріятели съ недоверіемъ посматривали на него.