Туркмен то ли не увидел остановившихся возле него людей, то ли не обратил на них внимания. Он продолжал заниматься своим делом. Хотя подошедшие простояли довльно долго, он не изменил своего занятия. С удивлениям налюдая за происходящим, Блоквил подумал, что, видимо, у человека, роющего яму, не все в порядке с головой. Было ясно, что он роет могилу для сдохшего коня. Было только непонятно, почему он остался один в этой огромной крепости, из которой выехали все, вплоть до кошек, в опасной крепости, полностью перешедшей в руки врага. На такое мог отважиться либо человек, которому надоело жить, либо выживший из ума.

Чтобы привлечь внимание, Гара сертип несколько раз кашлянул. Только после этого туркмен приподнял голову и поздоровался с ними. Несмотря на то, что над ним склонилось пять-шесть человек с пистолетами за поясами, находившийся в яме туркмен не сделал попыток бежать, да и работу свою не приостановил.

Вместо своих попутчиков на приветствие ответил сам сертип.

Вид туркмена, роющего яму, произвел на Блоквила гораздо большее впечатление, чем все остальное в крепости. Он ждал, когда сопровождающий сертипа сербаз-переводчик начнет задавать туркмену вопровы. Но поскольку Гара сертип был нем, молчал и переводчик.

Закончив работу, туркмен оперся на лопату и вышел из ямы, затем воткнул орудие труда в землю и отер пот со лба. Взял в руки валявшийся поодаль дон, стряхнул с него песок. Потом подошел к коню, опустился на корточки у изголовья, прошептал какую-то молитву, погладил коня по лбу. Намотал дон на голову коня. Чтобы дон не соскользнул, он связал рукава на шее животного. Пока он совершал все эти действия, туркмен ни разу не взглянул на окружающих. Но после он вынужден был ищуще посмотреть по сторонам. У него не хватило сил, чтобы стащить труп лошади в яму. Он посмотрел по сторонам. Но при этом не проронил ни звука.

Гара сертип понял, что туркмен просит помощи, и сделал знак своим нукерам. Три сербаза поспешили на помощь, стащили коня в яму…

Засыпав яму землей, туркмен снова отер пот и печально посмотрел на стоящих.

— Теперь я слушаю вас!

Жорж Блоквил не понял, почему он так сказал.

Гара сертип не удержался от вопроса.

— Почему ты не ушел вместе с покинувшими крепость текинцами, туркмен? Или тебе жить надоело? Ты хоть знаешь, кто мы такие? У тебя нет детей?

До сих пор молчавший туркмен заспешил с ответом:

— Я знаю, кто вы, и жить мне не надоело, и дети у меня есть. — Туркмен махнул рукой в сторону свежей могилы. — Вот из-за этого я не смог уйти. Бедняга занедужил. А я оказался хуже зверя, струсил. Бросил его и пошел за всеми, решив, что он и сам сдохнет. Несчастный так жалобно посмотрел мне вслед… — ком подступил к горлу туркмена. Он долго молчал, не в силах справиться с охватившим его волнением.

— И ты вернулся назад? — переводчик перевел на туркменский вопрос Гара сертипа.

— Да, хан, я решил, что вернуться с полпути к предательству тоже мужество, и вернулся. Честно говоря, когда я хотел уходить отсюда, ноги не слушались меня. Вот тогда я понял, какой же я трус. Ведь только благодаря Черному ветру я живу уже двадцать шесть лет. Не будь Черного ветра, я бы еще пять лет назад погиб. А он спас меня от неминуемой смерти, не дал ей догнать меня… Я же в итоге чуть не предал моего верного друга. Бросил сдыхающего коня на произвол судьбы и пошел. Да, иногда человек хуже животного бывает.

— Почему же ты не пристрелил его?

Хозяин Черного ветра окинул недовольным взглядом вначе переводчика, а потом Гара сертипа.

— Туркмен, если возникнет такая необходимость, проявит отвагу и застрелится. Но он никогда не струсит и не застрелит своего коня.

Гара сертип довольно долго молчал, видимо, обдумывал ответ туркмена. Потом грубо спросил:

— А что, если мы теперь пристрелим тебя?

— Значит, судьба.

— Выходит, ты согласен в твоем возрасте умереть из-за зверя?

— Черный ветер не был зверем. Он был настоящим резвым конем. А настоящие скакуны бывают мужественнее человека.

— Детей своих тебе не жалко?

— Жалко, но что я могу поделать? Проживут как-нибудь вместе со своим народом.

— Если же мы сохраним тебе жизнь и отпустим к текинцам, как ты на это посмотришь?

— Буду благодарен судьбе. И вам тоже.

— Если нам придется сразиться с текинцами, ты возьмешь в руки саблю или же не забудешь добра?

— Не могу сказать, что я забуду оказанную мне милость. Но и не могу сказать, что не возьму в руки саблю.

— Это почему же?

— Забыть добро — подлость, но и быть в стороне, когда приходит враг — тоже трусость…

С наступлением вечера крепость стала напоминать безлюдное кладбище, и Гара сертипу стало тоскливо. Прихватив с собой и туркмена, он решил вернуться в шатер.

Покорившись судьбе, туркмен пошел впереди сербазов. Пройдя несколько шагов, он обернулся и в последний раз бросил печальный взгляд на еле заметный в сумерках холмик земли.

Заметив это, Блоквил покачал головой: “У человека, умеющего так любить животное, сердце должно быть чище, чем у ребенка!”