— Значит, ты действительно считаешь, что она намеренно лишила себя жизни?

— Или это, или она была в таком отчаянии, что не видела, куда едет. Но я предпочитаю думать, что она сделала это намеренно, что из-за него она утратила смысл жизни. Она не могла больше видеть своего мужа. Я уверена, что и я бы не смогла.

Салли открыла рот, но не смогла произнести ни звука.

— Вижу, что ты до сих пор не до конца мне веришь. Я не могу тебя винить. Оливер Грей — благотворитель… Странно, не так ли?

Салли наконец обрела способность говорить:

— Почему ты никогда никому об этом не рассказывала? Все эти годы рядом с тобой наверняка были люди, которым ты могла довериться. Теперь ты приезжаешь сюда и вдруг все рассказываешь мне.

— Я не собиралась ничего рассказывать, но меня поразил вид карусели. Я как сейчас вижу — блестящая небывалая игрушка стоит на столе в библиотеке, отражаясь в зеркале. Это было венецианское зеркало в изящной волнистой раме. Я отчетливо это вижу. У него изысканный вкус, у этого чудовища.

— И значит, если бы ты не увидела карусель, то так никому об этом и не рассказала бы?

— Скорее всего нет. Вначале, пока я была в школе, я сгорала от стыда. Никто не вытянул бы из меня эту историю. Потом я несколько раз хотела поговорить с профессионалами, но когда доходило до дела, не могла произнести ни слова. Потом я беспокоилась о Дэне и наших двоюродных братьях. Я не хотела, чтобы они пережили публичный позор. — Аманда улыбнулась. — А может, во мне есть частичка проклятой гордости Греев.

Внезапно комната показалась Салли слишком тесной: стены смыкались, воздух стал душным и полным угрозы. «Если все это правда, — подумала она, — тогда что еще правда? Что он сделал то же самое с Тиной… с моей девочкой?»

В тишине заговорила Аманда:

— Я не видела его с тех пор, как уехала. И не пошла на прием по случаю твоей свадьбы, потому что мне было невыносимо видеть его. Однако теперь я собираюсь его повидать. Я не могу добиться соблюдения своих прав от молодых людей, но от старого я этого добьюсь, обещаю.

Салли заставила себя вернуться к другим проблемам.

— Твои права? Ты имеешь в виду выкуп акций?

— Да, до последнего доллара и цента. Он заплатит.

— Он не имеет к этому никакого отношения. Он оставил все Йену, Клайву и Дэну. Он даже не выскажет своего мнения.

— Конечно, не выскажет. Он меня боится. Единственное, что дает мне некоторое удовлетворение, — мысль о том, что всю свою жизнь он прожил в страхе.

— Но ведь это шантаж.

— Можно и так назвать.

— А остальные члены семьи, молодые люди, как ты их называешь? Что, по-твоему, ты сделаешь с ними?

— Ничем не могу помочь.

«Значит, ты погубишь всех нас, чтобы отомстить ему», — подумала Салли. И подумала о трудах Дэна, его гордости и удовлетворении от управления крупной старой компанией.

И все же как винить ее… если это правда?

— Меня в дрожь бросает при мысли, что нужно снова войти в тот дом. В ту спальню. Столовую с портретом Люсиль. В большую кладовку с бельем, где я сидела, спрятавшись за висевшей на веревке скатертью. Я была так напугана, что сидела, не издавая ни звука.

В мозгу Салли мгновенно вспыхнула картина: прошлое лето, ребенок, спрятавшийся под роялем, за тяжелой оконной шторой…

— У меня никогда не было настоящих любовных отношений с мужчиной, даже с тем, которого я люблю. Меня до сих пор мучают ночные кошмары.

Ночные кошмары. Крик, несущийся по коридору: «Мама! Мама!»

Аманда снова подошла к окну, посмотрела на улицу.

— Снегопад не ослабевает. Мне лучше уже ехать в гостиницу.

— Думаю, да, — согласилась Салли, не делая попытки остановить ее.

— Я испортила вам день. Мне действительно очень жаль, Салли. Не очень-то приятная история.

— Да, неприятная.

Они еще стояли на верхней площадке лестницы, когда услышали музыку карусели. Должно быть, Тина вернулась к себе в комнату.

Аманда остановилась, вцепившись в перила.

— Возможно, мне не следует этого говорить… — начала она.

— Скажите! — резко выкрикнула Салли. — Скажите, что бы это ни было!

— Хорошо. Вы сказали, что эту вещь вам подарил Оливер?