Она с удивлением взглянула на меня.

– Ты знал тогда, что пытаешься покончить с жизнью?

– Мне кажется, что сознательно я не отдавал себе отчета в этом. Но в то же время я не думаю, что все мои промахи были случайны. Одиночество было для меня такой проблемой тогда, что я был бы не против умереть. Это было бы моим новым приключением.

– Интересно, как себя чувствует тот, – сказала она, – кто покончил с собой, а потом понял, что его родная душа все еще живет на земле и ждет его?

Ее слова повисли в воздухе. Может быть, я тогда приблизился к такому исходу ближе, чем подозревал об этом? Мы сидели вместе на кушетке? в снятом нами доме, а на улице сгущались сумерки.

– Б-р-р! – сказал я. – Какая жуткая мысль!

Самоубийство, как и всякое убийство, совсем не творческий поступок! Каждый, кто отчаялся настолько, что может совершить самоубийство, – думал я, обладает достаточным запасом настойчивости, чтобы подойти к проблеме творчески и решить ее: подхватиться в полночь, незаконно проникнуть на борт судна, идущего в Новую Зеландию, и начать, все сначала – жить так, как он всегда хотел. Однако люди боятся бросить вызов судьбе.

Я нашел ее руку во тьме.

– Какая ужасная мысль! – воскликнул я. – Вот я, только что совершивший самоубийство, покидаю свое мертвое тело и вдруг понимаю, но уже поздно: Я бы встретился с тобой случайно по пути из Лос-Анжелеса в Новую Зеландию, если бы только что не покончил с собой! «О, зачем?! – сказал бы я себе тогда. – Каким я был глупым!»

– Бедный покойный глупыш, – сказала она. – Но ведь ты мог в любой момент начать другую жизнь.

– Конечно, мог бы. И был бы на сорок лет моложе тебя.

– С какого года мы начинали отсчет возраста? – засмеялась она, слушая мои выступления против новых дней рождения.

– Дело даже не в возрасте, а в том, что мы бы принадлежали тогда к разным поколениям. Ты бы занималась чем-то, связанным с демонстрациями против войны или племенами африканских негров, а я бы сидел и слушал тебя с недоумением и спрашивал: «Что?!» Да и к тому же с еще одной жизнью связано столько неудобств! Ты можешь себе вообразить, как ты снова становишься младенцем? Учишься: ходить? А переходной возраст. Поразительно, как мы вообще выжили в юности. А теперь представь, что снова будешь восемнадцатилетней, двадцатичетырехлетней. Я не собираюсь больше допускать такие жертвы, по крайней мере в ближайшие тысячу лет; а еще лучше совсем никогда. Благодарю за такую перспективу, но я бы скорее стал арктическим тюленем.

– И я бы стала тюленем вместе с тобой, – сказала она. – Но если это наша последняя земная жизнь на ближайшие столетия, нам следует сделать в ней все, что в наших силах. Что значат для нас сейчас все наши другие жизни? Или все то, что мы сделали в этой, – работа в Голливуде, жизнь в трейлере, борьба за спасение леса – что все это будет значить через тысячу лет, что это дало нам сейчас, кроме всего, чему мы попутно научились? Мы уже знаем почти все! Мне кажется, что в этой жизни нам повезло. Давай больше не будем рождаться тюленями. – Она поежилась от холода. – Ты предпочитаешь одеяло или камин?

Я думал о том, что она сказала мне.

– И то, и другое, – пробормотал я. – Ты хочешь, чтобы я организовал?

– Нет. Мне только нужны спички:

Пламя от разгорающихся в камине дров придавало теплый блеск ее глазам и волосам.

– Вот что, – сказала она, – если бы ты мог сделать все, что захочешь, что бы ты сделал?

– Я уже МОГУ сделать все, что захочу.

– И что бы ты сделал? – настаивала она, располагаясь возле меня и не отрывая глаз от пламени.

– Я бы рассказал обо всем, чему научился. – Мои собственные слова вызвали у меня удивление. Ведь это так непривычно, думал я. Не искать больше ответы, а давать их другим! А почему бы и нет, если мы нашли свою любовь, если мы наконец поняли, как работает вселенная? Или поделиться тем, что мы думаем о ней.

Она перевела взгляд с огня на мои глаза.

– То, чему мы научились, – это все, что останется после нас. Ты хочешь дать это другим? – Она снова посмотрела на огонь и улыбнулась, проверяя меня. – Не забывай, что ты – человек, который написал, что все известное нам может оказаться неправдой.

– Может оказаться, – согласился я. – Ведь когда мы слышим чьи-то ответы, мы слушаем на самом деле не его, не так ли? Мы слушаем себя, когда он говорит; мы сами решаем, что это – истинно, то – глупо, а это – снова верно. При этом получаешь удовольствие от слов других людей. А удовольствие от собственных слов получаешь тогда, когда говоришь как можно меньше неправды.

– Ты снова думаешь о том, чтобы читать лекции, – сказала она.

– Возможно. А ты выйдешь на сцену со мной, чтобы мы вместе сказали о том, что нашли? Не побоишься говорить о трудных временах или о прекрасном? Обратиться к тем, кто ищет, как мы когда-то искали, и дать им надежду, что счастливая совместная жизнь в действительности возможна? Как я хочу, чтобы мы могли услышать это много лет назад!

Она спокойно отвечала:

– Не думаю, что буду на сцене вместе с тобой. Я могу все подготовить, все организовать для тебя, но я не хочу выступать перед людьми.