Шрифт:
Мало-мало ем, Николай Степанович, мало-мало спим, — ответил, как всегда смущенный, Ахметдинов.
Они быстро сели. Уха у них была в общем котелке, но Николаю Кораблеву налили отдельно, в какую-то банку из-под консервов. Он усмехнулся и, вылив уху в котелок, сказал:
Давайте все вместе. Старовер, что ли, я?
Вдруг совсем недалеко за речкой, в роще, что-то разорвалось с таким грохотом, что все на секунду приостановились.
Ахметдинов сказал, держа ложку с ухой:
Немец. Из дальнобойной.
Звенкин тоже сказал:
Нащупывает.
Иван Кузьмич:
Пускай щупает. Кушайте, кушайте, Николай Степанович! Тут, если на это обращать внимание, без еды останешься. Сейчас дальнобойная, а то могут и птички налететь.
Глядя на них, успокоился и Николай Кораблев.
А вы, что ж, привыкли?
К смерти не привыкнешь. А просто, чего же дрожать? — ответил Иван Кузьмич.
Из лесу вышел обожженный майор-летчик. В руках он нес что-то завернутое в полотенце. Остановившись, проговорил:
Николай Степанович, разрешите присоединиться к вашей компании? — И, присев рядом, развернул полотенце, ставя на скатертку бутылку шампанского. — Это команда непьющая. Говорят, что они в директора. Ну, водку не пьете, а ведь шампанское можно? Я люблю шампанское не за то, что оно лучше водки, а за то, что про него и Лермонтов и Пушкин писали: «Пробка в потолок».
Пробка из бутылки в эту минуту взвилась. Майор, проследив за нею, сказал:
Только у нас потолок очень высок: иная птичка так подымается, никакая зенитка ее не достанет. И разрешите отрекомендоваться: майор Кукушкин.
Герой Советского Союза, — добавил Иван Кузьмич.
Николай Кораблев только теперь глянул на майора с величайшим изумлением: лицо летчика было безброво, покрыто шрамами ожогов, даже нос и тот был весь стянут; сожжены и руки: пальцы — коротышки, как морковки… и вспомнил:
«Ах, это тот, о котором мне говорил Анатолий Васильевич», — и еще внимательней посмотрел на майора-летчика.
Кукушкин! — подтвердил Иван Кузьмич. — Миша! Из Кимр! Милый ты мой! — вдруг взволнованно заговорил он, превращаясь из военного человека в отца.
Посмотрев на Мишу, он перевел взгляд на боковину танка, где было мелом написано: «Саня».
Да-а, — глядя на надпись, произнес и Кукушкин, — Да, да! Я тоже несколько раз писал на самолете: «Мщу за Саню и за Валю!» Валя-то с ним вместе погиб…
Погиб? Саня? А ведь Ахметдинов и Звенкин считали, что Саня жив. Значит, вон какое крепкое сердце у Ивана Кузьмича: молчало…
Глава восьмая
Ветер! Ветер!
Вот он разгулялся над Волгой-матушкой рекой. Беляками-лапами своими тискает воду, задирает, а то вдруг сожмется и давай чеканить серебристыми, рябоватыми блестками.
Ах, ветер, ветер!
Какие запахи несешь ты из заволжских степей? Вот запах ландыша — это по ранней весне. А в лето? Батюшки мои, что только ветер не несет из заволжских степей: и пряный запах ржи, и запах созревающих яблок, груш и дынь, а то и полынка.
Вдыхай, человек! Дыши!
А тут и ветер-то какой-то военный. Дунет и притащит гарь, едкую, пахнущую сосновой смолой. Дунет — и падай на землю: удушливый, сладковато-тошнотворный трупный запах сбивает тебя с ног.
С Иваном Кузьмичом, Звенкиным и Ахметдиновым Николай Кораблев пробеседовал всю ночь. Они долго говорили о заводе, вспоминая знакомых, особо Степана Яковлевича Петрова, потом говорили о своих семьях и наконец — о моторах.
Хороши, хороши они у нас! — уверял Иван Кузьмич. — Ну, руки-то какие принимали? Наши. Вот эти! — и с гордостью добавил: — А все-таки тянет туда, Николай Степанович. Сны снятся, будто на конвейере я стою и моторы принимаю.
«Все в невероятном напряжении находятся только во время боя», — вспомнил Николай Кораблев слова Анатолия Васильевича и предложил: — А давайте-ка испытаем мотор. Выберемся куда-нибудь в поле и раза два-три выстрелим.
Иван Кузьмич сбегал к начальству и, вернувшись, сказал:
Разрешение на такое имеем. Давайте! Двоих наших сподручных нет. Ну, и без них справимся!
Ахметдинов как водитель выкатил танк на полянку. Тут в него забрались Иван Кузьмич, Звенкин и Николай Кораблев. Пока танк выходил в поле, Николай Кораблев, умевший управлять автомобилем, а кроме этого, на танковом заводе водивший танк, присмотрелся к Ахметдинову и сам сел «за руль». Сначала он танк опробовал на тихом ходу, потом — на среднем и, кивнув Ивану Кузьмичу, перевел на самую большую скорость. Танк рванулся, понесся, то подпрыгивая, то приседая, то склоняясь направо или налево, легко перескакивая через мелкие овражки… И вдруг весь содрогнулся, потом еще, и еще, и еще… На одиннадцатом выстреле мотор как-то чуточку сдал, приглох, но это уловило только опытное ухо инженера Николая Кораблева.