Горохов приподнялся и, ища поддержки у членов бюро, картинно развел руками:

— Я попросил бы оградить меня, товарищи. И, вообще, мы сегодня товарища Гладких обсуждаем или директора прииска?

Иван спросил в свою очередь:

— Тогда и я не все понимаю. Здесь что, обсуждается мое персональное дело, как считает товарищ Горохов, или мой отчет о положении дел на участке?

— Мы о твоей работе спрашиваем, — несколько уклончиво ответил Федоров.

Старший геолог поправил:

— Э, нет! Давайте уточним тогда. Это тот редкий случай, когда я выступлю, как формалист. Помнится, мы голосовали именно за этот пункт повестки дня: «О положении дел и состоянии воспитательной работы на участке № 4. Докладчик товарищ Гладких».

— И мне так показалось, — сказал Иван, — Так, разрешите, я все-таки отвечу на вопрос товарища Горохова, как считаю нужным?

— Да-да. Конечно. Ты вправе говорить все, что думаешь, — Федоров постучал по столу карандашом, призывая остальных к вниманию, но добавил: — Только учти, пожалуйста, что мы не собираемся заседать до утра.

— Хорошо, я постараюсь учесть это, но мы ведем речь о живых людях все-таки, судьба которых не может быть партийному бюро безразлична.

Иван был, ну прямо, воплощенное спокойствие.

— Так вот, я никак не могу понять, — продолжал он, — почему поведение Воронцова, в общем-то вполне объяснимое, хотя и далеко не всегда безупречное, вызывает такое, раздражение директора. Почему такое негодование вызывает тот факт, что мы не даем этого парня в обиду, в то время, как тот же товарищ Горохов настаивал, чтобы мы взяли на работу Важнова? Нам убедительно доказывали тогда, что только доверие может помочь человеку избавиться от груза прошлого и что мы не имеем права отворачиваться от него, будь он хоть трижды Важнов. Вероятно, в принципе директор был прав. Но почему тогда этот принцип касается рецидивиста и не подходит к хорошему нашему парню? Пусть мне попробуют объяснить, за что его увольняют? За чувство юмора, может быть? И объяснять это придется не только мне. Я с уверенностью могу сказать, что этого директорского приказа на участке не поймет никто, в том числе и товарищи Воронцова, комсомольцы. Или это тоже не имеет никакого значения?

— Не поймут, — с ехидцей согласился Горохов. — У вас же в комсомольских вожаках сестрица родная этого самого Воронцова ходит.

Гладких даже поморщился.

— Ну вот, — развел он руками. — Так мы и относимся чаще всего к людским поступкам и отношениям. Во всем почему-то грязь разглядеть стараемся. А Воронцова — хороший вожак. И авторитет у нее заслуженный, и, в частности, к брату своему она относится, конечно же, заинтересованно, но вполне объективно. И влиять старается на него и по-сестрински, и по-комсомольски…

Закончилось заседание бюро поздно. «За недостаточное внимание к воспитательной работе среди молодежи, приведшее к фактам пьянства на участке и к срыву нормальной работы промывочного прибора номер шесть, за отсутствие должного контроля за работой бригады, что привело к неоднократным выводам прибора из строя», парторг участка Гладких был строго предупрежден. Директор прииска голосовал вместе с остальными членами бюро, сняв свое предложение о строгом выговоре с занесением в учетную карточку. Бюро рекомендовало также директору прииска пересмотреть приказ об увольнении Воронцова, поручив разобраться с ним комсомольской организации участка. И это предложение было Гороховым принято.

А что ему оставалось делать? — думал сквозь полудрему Иван, уже глубокой ночью возвращаясь на попутном самосвале на участок. Не так уж и глуп Горохов, чтобы позволить себе голосовать против большинства бюро. Даже если считает себя правым.

И тут же одергивал себя: стоп! Полегче, Иван! Вот и ты начинаешь за поступками людскими обязательно каверзы выискивать. Ведь не исключение же, что убедили Горохова?

И снова отвечал себе: нет. В этом случае — исключено. Не может Горохов иначе себя вести. Слишком велика инерция, набранная в прошлом, и, как это ни парадоксально, но работать с такими, как Важнов, директору, выросшему на руководстве с заключенными, легче, чем с новыми людьми, и во времена новые. Вопросов меньше и запросов меньше.

Гладких вышел из конторы участка и оглянулся кругом, высматривая Клаву Воронцову. До районного центра они договорились добираться вместе: Ивана вызывали в райком партии, Воронцову — в Магадан, на собрание комсомольского актива. До прииска решили пройтись пешком, оттуда до районного центра — на машине, с таким расчетом, чтобы Клава успела на рейсовый автобус.

Увидел девушку Иван не сразу. Она сидела на завалинке у соседнего с конторой здания столовой, почти скрытая широкой приземистой фигурой Сереги-сапера. Парень стоял против Клавы и что-то горячо ей доказывал. Девушка, нервно покусывая стебелек травы, смотрела мимо Сергея и лишь изредка, когда он замолкал на мгновение, вскидывала на него широко раскрытые, вопрошающие глаза.

Гладких, оценивая ситуацию, на какой-то миг задержался на ступеньках крыльца, потом быстро и решительно направился к ним.

— С добрым утром, молодежь!

Сергей оборвал себя на полуслове и оглянулся. Гладких чуть не рассмеялся: такое откровенное разочарование и досада были написаны на лице парня.

— Не работаешь сегодня? — спросил его Иван.

— Отгул, — буркнул Сергей.

— Очень удачный отгул, — обрадованно кивнул Иван. — Есть ответственное поручение. Будь джентльменом, проводи Клаву до прииска. У меня тут дело непредвиденное объявилось. Придется задержаться.