— Ну-ну, — Прядкин вышел из-за стола, подошел к Ивану, — за детище свое можешь не беспокоиться. Сам понимаешь, производственный коллектив — не оранжерея. Кого-то, может, и заберут по необходимости, кто-то новый придет, не без этого. Но костяк ваш обязательно сохраним. А как же!

Взяв Ивана под руку, проводил до двери, но там придержал.

— С Магаданом-то как? Не вышло ничего?

— Не знаю. Я уже как-то и думать забыл об этом. Не рвусь.

— Ну и правильно. Было бы дело по душе, а с ним везде и жить и работать можно. С учебой у тебя что? Ты ведь в Политехническом, кажется?

— В Политехническом. Честно говоря, подзапустил малость. Но ничего. Самая горячка кончилась уже — теперь поднажму. В вечных студентах тоже ходить не хочется.

— Давай-давай — поднажми. Человек ты, можно сказать, наш, колымский старожил уже, что к чему и что почем, знаешь. А диплом получишь — будешь работником с еще одним плюсом, в наше время очень важным. Словом, проникайся ответственностью — на тебя большие, можно сказать, надежды возлагаются. База роста это называется. Ну, бывай! Да не забудь уговор: о реорганизации не распространяться пока. Все.

— Все, так все, — согласился Иван. — До свидания. Да, а Проценко в курсе? — уже в дверях спросил он.

— Проценко считает, что ты вполне подходящая кандидатура на его место, хотя сам тоже никуда не рвется. Это еще решать придется. Слишком большая роскошь — двух таких работников на одном участке держать.

Лучше бы Ивану не задавать Прядкину этого последнего вопроса. Ушел бы в счастливой уверенности, что на участке все останется по-старому, и работал бы спокойно. Правда, и так решил про себя: если и изменится что, то не для ребят — Клавы, Кати, Сергея, Генки, не для Карташева и не для Вити Прохорова, а только для него. Поэтому и сделать надо успел как можно больше из задуманного. Но все равно, в голову нет-нет да и лезло неотвязное: куда теперь? кем? с кем придется работать? с кем дружить? с кем воевать?..

Секрет прядкинский оказался секретом Полишинеля. Куда бы ни обращался Гладких за содействием по вопросам жилищного строительства на участке или по поводу заочной учебы молодежи, ему с таинственной многозначительностью отвечали:

— Давайте, товарищ Гладких, подождем немного. Торопиться не будем пока. Есть тут кое-какие соображения…

Ивана смешила, раздражала, а потом попросту стала злить эта игра в жмурки, и заведующему районным отделом народного образований он выговорил:

— Какие бы там ни были у вас высокие соображения, участок останется и работать на нем будут живые люди. И притом, заметьте, не готовые академики, а люди, которые должны и хотят повышать свое образование. Поэтому никаких оснований для вашего «подождать» нет и быть не может. Наступит учебный год, и тогда уже не ждать, а догонять придется. А догонять упущенное время нелегко. Можно и отстать, а отстающих, как известно, бьют. И в числе этих битых может оказаться заведующий отделом народного образования, который чего-то ждал, когда надо было решать. Вот во что может обернуться ваше «торопиться не следует».

Заведующий районо обиделся:

— А вы, дорогой товарищ, на мою сознательность не нажимайте. Я и без того сознательный и знаю, что говорю.

— К вашей сознательности я раньше обращался, — отрезал Иван. — Сейчас я к вашему чувству самосохранения апеллирую.

Не договорились. Заведующий отделом, видимо, знал о том, что прииск «Славный» ликвидируется, в детали не вдавался и заниматься проблемами участка, судьба которого была для него сомнительна, просто не хотел — в преддверии нового учебного года дел и без того было достаточно.

Ничем завершились переговоры и в отделе жилищного строительства, так что на участок Иван возвращался в настроении далеко не радужном.

С Проценко договорились: кому бы из них на участке ни оставаться, но сегодня надо работать так, чтобы коллектив не лихорадило, чтобы сверхплановый намыв металла и подготовка к следующему промывочному сезону шли своим чередом. Но если в главном они пришли к согласию, то в том, что касалось их личной судьбы, мнения разошлись.

— И не о чем даже говорить! — настаивал Иван на своем. — Если встанет вопрос, что оба мы должны руководить участками, то здесь останешься ты. Какой смысл затевать весь этот сыр-бор, сдавать дела в одном месте и принимать в другом, только для того, чтобы разгородить место для моей особы? Мне-то все равно, на каком месте начинать. И потом у тебя семья, тебе подняться труднее. Это я — чемоданчик в руки, и пошел. В любом уголке — дома.

— Не бреши, — морщился Павел Федорович. — Ты что, совсем за барана меня принимаешь? Ему все равно, видите ли! И тебе не все равно, и для участка не безразлично. Чего там говорить! Ты к людям ближе, твое исчезновение для них и ощутимее будет. Мое дело — что? Промприборы, пески, план, металл, кубометры…

Иван смеялся:

— Не грешил бы уж на себя, что ли! Промприборы, пески, план — все это и есть люди. Да что я тебе объясняю? Кто-кто, а ты это не хуже меня знаешь. И давай не будем говорить об этом, идет? Меня больше всего устроило бы, если б все осталось, как есть. На том и стоять буду.

— А я не согласен! Помнишь тот первый наш разговор, когда меня на участок прислали? Я ведь тогда и не знал тебя совсем, а очень скоро понял, что не было нужды меня сюда переводить, что начальником участка ты должен был оставаться. Так что будем считать, что все на свои места становится, только и всего.

Через день вечером они опять сидели у Проценко, чаевничали, перекидывались в шахматы и, словно по молчаливому уговору, говорили о чем угодно, только не о том, что их; больше всего волновало. Павел Федорович рассказывал какие-то невероятные охотничьи истории, с беспардонной смелостью используя сюжеты любимого им Остапа Вишни. Гладких смеялся весело, раскатисто не столько над содержанием хорошо ему известных рассказов, сколько над самим рассказчиком. Съязвил ядовито, что не иначе как охотничья биография Павла Федоровича и послужила материалом для украинского сатирика. Проценко эта мысль понравилась, и он легко согласился: