— Без протокола ни одно дело не принимается к производству.

— Тогда в нем должны быть записаны все вопросы. Если я буду подписывать протокол, как же я его подпишу, если там не будет трижды записан ваш вопрос о том, утверждаю ли я, что не было факта хищения, тогда как я дал ответ при его первой постановке.

Ковырина моя фраза не прошибла. Он достал из стола и подвинул к себе перевязанную стопку бумаги. Я узнал почерк Олега и возликовал. Но сдержался.

— Только то, что тут макулатуры на сумму менее пятидесяти копеек, — сказал Ковырин, — спасает ваших воспитанников от исправительно-трудовой колонии. А то бы загремели, и никакие бы мамаши не помогли.

Видимо, родительницы моих недорослей намекали ему на свои высокие связи.

— Я просил ребят помочь мне.

— Воровать?

— Я снова буду просить записывать ваши вопросы, и только тогда соглашусь отвечать на них.

— А если мы просто беседуем?

— В милиции?

— А в милиции что, не люди?

— Я думаю, что при желании вы можете посадить даже невиновного. Считайте, что это мое личное мнение.

— Это вы «Литературной газеты» начитались, вредно. — Ковырин велел дежурному ввести тех, кто в коридоре.

Мест на стульях хватило только взрослым. Я вскочил, когда входила Лильмельяна. Сурово она взглянула на меня.

— Итак, пишу, — объявил Ковырин. — Вчера, то есть такого-то ноября, на базе вторсырья такой-то во столько-то такими-то, — он стал перечислять, начиная с меня, — произведено хищение…

— Не было хищения, — перебил я.

— А что было? — оторвался Ковырин от бумаги.

— Мне бы не хотелось говорить об этом.

— Здесь вам не школа, здесь милиция, здесь мы спрашиваем, вы отвечаете, вариантов нет.

Вдруг моя Лильмельяна вступила, резко вступила:

— Говорить в таком тоне с учителем в присутствии его учеников я запрещаю.

Ковырин долго смотрел на Лильмельяну. Он рисковал одним — потерять зрение или оживить работу давно бездействующих слезоточивых желез. Наша Лильмельяна взглядом сковывала таких отчаюг, что я даже пожалел бедного Ковырина.

— М-да, — произнес он, скашивая глаза на спасительно звякнувший телефон. Снял трубку, послушал. — Параллельный. Никак отдельного не добьюсь. — И положил трубку.

— Это хорошие ребята, — торопливо влез я в брешь, пробитую Лильмельяной.

— Да! Хорошие! — выкрикнула одна из родительниц.

— С вами мы уже беседовали, — сказал Ковырин. — Родители могут быть свободны.

— Мы и были свободны, — с достоинством ответила родительница. — Странный у вас лексикон!

— Вот, товарищ капитан, легко ли быть молодым? — обратился к Ковырину Игонькин.

— Молодым? — вопросил Ковырин. — Молодым быть — раз плюнуть. Вещевое и продовольственное снабжение обеспечено — раз, повышение знаний подкреплено учебной базой — два, а в-третьих и в-четвертых, ничего не ценят, и тут «Литературная газета» права. Легко ли быть молодым? Ты вот сел на родительское место и сидя разговариваешь, рассуждаешь, понимаете ли. А легко ли быть стариком, а легко ли быть взрослым? Теперь садись, — велел он вставшему Игонькину. — Нет, стой. Кем хочешь быть?

— Собирался пойти в медбратья, но потом передумал. Надоело.

— Вот! — выстрелил Ковырин. — Сам выбрал и самому надоело! И от этого все беды. Еще чего выберет, и опять надоест. А время идет, а родители кормят, а государство терпит! Как это называется?

— Бардак, товарищ капитан.

— Сережа! — всплеснула руками Лильмельяна.

— Ничего, ничего. Иногда в экстремальных случаях оно ничего. Если бардак, то как его ни приукрашай, какие вывески ни налепливай, все бардак и будет. Так что в иных вещах надо вещи называть своими именами. Надо, чтоб человек сидел не по своим вертлявым желаниям, а по силе государственной необходимости. Вот и будем крепки. Я против безработицы, но за дисциплину. Садись. Следующий! — Он показал на Пчелинцева. — Тебе есть что сказать?

Пчелинцев вскочил.

— Я живу в районе-новостройке, и мне, как и моим товарищам, некуда пойти, не на что смотреть. Всюду безликая, похожая одна на другую архитектура. Какие же мысли зародятся при взгляде на нее? Никаких. Где же кипит жизнь в нашем районе? В павильоне, расположенном на месте аптеки и называемом «Пирамидон». А еще есть загон.

Не успели мы отреагировать, как в комнате импозантно возник Лева с базы.

— Здравия желаю. Вызывали?

— Садись, — велел Ковырин.

Такое обращение утешило меня: не одному мне тыкают.

— Ты их знаешь? — указал Ковырин на ребят.

И тут Лева меня потряс:

— Ни разу не видел.

— А этого? — Ковырин показал на меня.

Лева взглянул, увидел мое недоумение, понял, что я не смогу подыграть, и вздохнул:

— Видел. Раз. Где, не помню. Как зовут, не знаю. Дел общих не имел.

— Эти бумаги ваши? — продолжал Ковырин.

— У меня профессия бумажная. У нас вся территория в бумагах.

— Ваши это бумаги, — сказал Ковырин. — Мы сняли этих охламонов с машины, перевозившей макулатуру с базы на товарную станцию. Не понимаю, — искренне сознался Ковырин, — снимаем с машины грабителей, а вся добыча — килограмм бумаги. М-да. Но и это неприкасаемо. Не ты положил, и пусть лежит. Кто не ворует, тот верной дорогой идет. — Помолчал. — Ну отвечайте, зачем полезли в кузов, — и свободны.