– Покуда не уволите, у меня для него всегда найдется время.

И они заговаривали о другом. Когда Милло приезжал пораньше, она становилась разговорчивей. Забывала обо мне, припоминала всякие происшествия в баре, где сидела за кассой. «В баре, как в порту». Она наливала ему кофе, разрешала курить, говорила:

– Многих приходится видеть, кого только не повстречаешь, но, право, вы единственный на свете мужчина, который в тридцать лет курит тосканские сигары.

– Живем по старинке, – отвечал он.

– Ну совсем как дедушка. – Она жмурила глаза, зажимала нос, посмеивалась: – А табак нюхать еще не стали?

Обычно после ее ухода я заканчивал завтрак. Милло просматривал мои тетради, мы с ним вместе листали энциклопедию или учебник. Он рассказывал про Гарибальди, который, совсем как Сапата, Буденный, Галло, Листер, [7] был командиром партизан и настоящим вожаком. Все это никак не годилось для классных сочинений.

– У нас, итальянцев, есть недостаток: со временем все мы смиряемся… Но только не лови меня на слове.

В партизанах его звали не Миллоски и не Милло, а Волк. Еще и теперь друзья-рабочие при встрече говорят: «Привет, Волк». Так его прозвали за серые глаза.

С арифметикой и рисованием я справлялся сам, а он посмеивался, разглаживая усы:

– Хочешь попробуем? Ты мне эту гаечку нарисуй. Случайно в кармане оказалась. Ну-ка, посмотрим, угадаешь ли разрез?

Он отодвигал чашки, книги, сам сметал со стола крошки хлеба, а я, высунув язык, рисовал, он направлял мой локоть точнее любого компаса. Выходило.

– Где ты был вчера после обеда?

– Вместе с Дино ходил к речке.

– Знаю, на лягушек охотились!

– Хотели повторить опыт Вольта.

Тут тяжелая, как дубинка, рука отвешивала мне подзатыльник:

– Только не врать, договорились?

– Ты меня не трогай, – рычал я, накидываясь на него. Мы боролись, катались по полу, и, как всегда, дело кончалось объятиями.

– Одерни халат, – говорил он. – Гляди, как измял. – Потом он подносил к уху часы: – Идут. Ведь это моя единственная ценность.

– Стало очень жарко – мы купались.

– Неужели там, в стоячей воде? Ведь там воняет хуже, чем в болоте!

– А что ж нам – в Арно купаться, что ли?

– Я тебя свожу к Арно как-нибудь в воскресенье, нужно только сперва научиться плавать.

– Да я уже умею, Милло! Меня Дино научил, он заправский чемпион!

Во взгляде у него промелькнула горечь и удивление, он стал тереть подбородок большим пальцем.

– Вот те на! Больше не зовешь меня дядей?

– Так ведь ты мне не дядя!

– Значит, я тебе друг?

– Друг навеки!

И вот снова пришло лето, наступили последние дни занятий. Я сидел, ухватившись за раму велосипеда, a oн жал на педали. Мы подымались по Виа-делле-Панке, по шоссе Морганьи, пробирались между другими велосипеда ми, трамваями. Друзья Милло – рабочие – здоровались с ним на каждом шагу. Навстречу, или же обгоняя нас, мчались машины инженеров, к вокзалу шли еще порожние грузовики, санитарные автомобили направлялись к больнице «Кареджи», счастливчики проносились на первых мотороллерах «ламбретта» и «москито».

Трубы «Манетти и Роберте» выбрасывали густой дым, терявшийся среди трансформаторов тока высокого напряжения; корпуса «Фиат» казались огромными серыми догами, присевшими на корточки. Там, где прежде флюгер вертелся над будкой мороженщика, теперь вырастали корпуса Новоли.

– Хочешь конфет?

– Лучше тридцать лир!

– Может, пригодится на сигареты? А?

– Может, дашь пятьдесят? А?

У самых дверей школы нас настигала сирена «Гали». Мы узнали бы ее в любом хоре сирен, как узнаешь саксофон или трубу среди других инструментов, покуда вертится пластинка. У нее свой голос, не такой, как у сирен «Фармачеутико», «Муцци» или «Робертса».

– Голос хозяина… – говорит Милло, исчезая среди грузовиков и троллейбусов. Он все крепче жмет на педали. Я мысленно вижу, как он въезжает в заводские ворота, согнувшись, чтоб не задеть за перекладину, которая подымается, как железнодорожный шлагбаум, и так же выкрашена в белые и красные полосы. Я думал о нем, покуда не стихал вой сирены. Знал: Милло повесит свой номерок прежде, чем они умолкнут.

Так начинался мой день, день моей братской дружбы с Милло, который приедет за мной в полдень, день моих приключений у реки или на холмах. Он продлится до той вечерней минуты, когда сон свалит меня. Я засну, чтоб внезапно проснуться, когда зажжется свет в комнате и посередине, словно заполняя ее целиком, появится Иванна в распахнутом халате, в длинной розовой ночной рубашке, с распущенными по плечам волосами. Ее лицо распухло от слез, сухие глаза широко раскрыты. Кажется, что по щекам катятся не слезы, а пот. Она пристально глядит на меня и вздрагивает, словно от толчка. – Ты не спишь? Ты проснулся?