– Я тебе уже говорил, как. Допустим, там, в Милане, ты жила не как святая. Но ведь и я до знакомства с тобой не в монастыре сидел. Однажды вечером, помню, я рассказал тебе в «берлоге» о бедняге Электре и о том, как я тогда переживал. Тебе удалось меня утешить, ты сказала: «А ведь ты католик, правда, на свой лад – в тебе есть что-то и от ангела, и от дьявола», – не так ли?

– Ты говорил, что Электра покончила с собой, а этого делать нельзя. Нужно платить до конца. Угасать постепенно. Потусторонний мир, над которым ты смеешься, место радости. Вонь и сырость бывают только в моргах и в цветочных магазинах.

Она смотрела поверх моей головы, вся какая-то непонятно блаженная. У меня так и чесался язык выругаться.

– Так вот, – заявил я. – Мы с тобой говорили об Электре, но я мог бы тебе порассказать о десятке других, более веселых.

Мне удалось отвлечь ее, она улыбнулась:

– О несметном количестве!

– А тебе не кажется, что просто смешно так мучить себя?

– Нет, я никогда не смогу сказать тебе! – воскликнула она. – Меня обезоруживает твоя доброта, любимый.

– Слушай, давай договоримся. – Я наконец нашел выход. – Когда выздоровеешь, мы опять пойдем в «Красную лилию», в «Petit bois», куда захочешь. Мы как следует напьемся и раз и навсегда выложим друг другу все с пьяной откровенностью. Возможно, я тебе хорошенько всыплю, – пошутил я, – а назавтра все забудется. Навсегда, ясно?

– Но мне уже не выздороветь.

– С этим покончено, – отрезал я. – Скажи-ка лучше, когда придет врач?

– Часов в двенадцать.

– А как он нашел тебя вчера вечером?

– Нормально, все идет к тому…

– Вот видишь?… Это была комедия. Мэрилин, как всегда, блеск. Тони Кэртису, ее партнеру, пришлось нарядиться женщиной, а она об этом не знает и раздевается у него на глазах. Половина второй части происходит в поезде, Тони – музыкант. В один прекрасный момент она принимает его за мистера Шелла – это все равно, что сказать: «Синьор Суперкортемаджоре». [58]

Она снова открыла глаза:

– Вернемся-ка лучше к нашему соглашению, а?

– Э, нет! Ничего не выйдет – все равно я буду навещать тебя каждое утро! Наряжусь сиделкой, если нужно. Или – учти, я говорю серьезно – зайду к твоему отцу, он ко мне неплохо относился, когда я работал в типографии.

– Никогда! – Это был приказ, и я похолодел. – Вот наш уговор: когда я скажу, чтобы ты больше не приходил, ты подчинишься.

– В тот вечер мы устали от рокка и выпили к тому же.

– Ты уверен?

– Нет, но я должен защищаться, ведь не могу же я быть без тебя дни напролет!

– Ты можешь звонить, можешь видеться с Диттой. Я буду постепенно угасать, скоро сделаюсь похожа на старуху, не хочу, чтобы ты видел меня такой. Смотри, какой я стала всего за пять дней. – И неожиданно, глядя мне в глаза, обезумевшая, она расстегнула кофточку и рывком обнажила грудь. – Гляди, вся опала! Разве ее ты целовал?

Грудь была ослепительно белая, и по ней я видел, как Лори трудно дышать. Я припал к ней лицом, и во мне проснулось желание, смешанное с яростью и болью, прилив чувств, который перечеркивал все остальное так, что в словах не было больше нужды. Ее рука давила мне на затылок… Потом она лишилась чувств в моих объятиях, мне стало страшно. Я старался помочь ей, считая себя убийцей.

Понемногу она пришла в себя, и опять откуда-то издалека донесся ее голос, и я понял ее состояние, ее возбуждение, понял, в каком аду она жила.

– Извини, я крепилась, сколько могла. Мне хотелось проститься с тобой именно так. Знаешь, теперь я не боюсь смерти.

– Однако с тобой просто невозможно говорить о другом, – сказал я, гладя ее по лицу.

Она спросила:

– Надеюсь, ты убедился, что я теперь не такая, какой была в «берлоге»? Пойми, я делаю это, чтобы спасти нашу любовь. И чтобы не мучить тебя своей откровенностью. Ты остаешься, и для меня единственная возможность помочь тебе – сделать так, чтобы ты запомнил меня красивой… Я буду такой же, как до последнего воскресенья, пусть только все кончится. Болезнь, убивая тело, убивает зло. Потусторонний мир, – повторила она, – это прекрасно. Вот почему ты не должен больше приходить… Допустим, я поправлюсь, ты ведь этого хочешь? Так вот, как только я почувствую себя здоровой, я сама позову тебя, если еще буду «блеск», как ты сказал мне в тот вечер, а мы были трезвые, Но попробуй только нарушить уговор, и все будет кончено. Даже выздоровев, я не смогу тебя любить.

– Это же глупо, глупо.

Я помню отчаяние на ее лице, больше ничего. И слова, заставившие меня сдаться:

– Выходит, все было обманом. Ты такой же, как он, такой же!

Мы молча смотрели друг на друга, я – ни о чем не думая, счастливый, что угодил ей, и уверенный, что сдержу слово, чего бы это мне ни стоило. Потом в коридоре Джудитта попрощалась с отцом и тут же вошла, и мы не успели разнять руки.

– Папа долго не уходил. Я сказала ему, что ты отдыхаешь. Все, Бруно, пора идти, вот-вот вернется Луиза. Как вы нашли нашу больную, ничего? Прощайтесь быстрее. Если можно будет, завтра утром опять что-нибудь придумаем.

– Пожалуй, не стоит, – возразил я. – Для чего вам рисковать? Ведь если ваши узнают, может быть скандал. Лучше, когда Лори пойдет на поправку. А пока, если вы не возражаете, – в том же баре по вечерам и время от времени телефонный разговор.

– С чего бы это вдруг такое благоразумие? – Не дожидаясь ответа, она повернулась к нам спиной, поставила стул на место, аккуратно сложила пластинки, навела порядок на столике.

– Привет, Лори, – сказал я и поцеловал ее в лоб, она не поцеловала меня, не пожала мне руку. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как мне тяжело. По ее лицу разлилось выражение великой безмятежности.