— Что рассматриваешь? — повернулся в мою сторону Ромка. — Себя спросонья не узнаёшь?

— Ага, точно не узнаю. Который час? Проверка скоро?

— Выспишься ещё, времени хватит. Ложись.

— Ладно, буду досыпать, — забрался на шконку и укрылся одеялом. — До завтра.

— Одеколон!

— Нет ответа.

— Одеколон, подойди к два-семь! — Бертник стоял возле фрезы и орал на весь коридор. — Одеколон!

— Ну, что? — раздался вальяжный голос из-за двери.

— Одеколон, ты? — Владимир «убавил громкость». — Менты на коридоре есть?

— Пока что, нет.

— Тогда открой кормушку.

Кормушка открылась, и в дыре появилась упитанная физиономия «глав-птицы» всей тюрьмы, пассивного гомосексуалиста по кличке Одеколон.

— С наступающим вас (дело происходило в канун Нового года), — мило улыбнулся он.

— Ага, — буркнул Бертник. — Слушай, вот какое дело. Нужно срочно этот пакет передать в сто двадцать вторую хату Берёзе. А он тебе для меня тоже передаст пакет, ты его принеси сюда. Добро? А я тебе тут колбаски порезал, сальца, глюкозки. Как раз на Новый год пригодится. Завтра-то будете отмечать, наверное? Договорились?

— Давай пакет, — Одеколон посмотрел по коридору, не идёт ли мент.

— И ещё, слушай, поставь кого-нибудь из своих возле нашей фрезы. Пусть он тут моет или ещё чего изображает. Если коридорный появится, сразу должен маякнуть нам.

— А что вы тут делаете?

— Да мы тут игру одну затеяли — на спинах друг у друга катаемся. Ты бы вот спину свою подставил?

— Да я хоть жопу, — радостно сообщил Одеколон и опять улыбнулся.

— Вот это молодец! Вот это правильно! — поддержал его Бертник. — Ну, давай, неси. Я подожду.

Одеколон ушёл выполнять поручение, а Владимир собрал в газету сало, колбасу, конфеты и поднёс всё это к фрезе. Через несколько минут посыльный вернулся и просунул в камеру пакет, в котором что-то звенело. Пакет тяжёленький.

— Что это там у тебя, Володя, — кокетничая, как женщина, заглянул в кормушку Одеколон.

— Да так, лекарство от туберкулёза. На, держи хавку. Молодец, заработал. И подгони сюда кого-нибудь, как я говорил.

— А у тебя нет сигаретки, Володя, хорошей какой-нибудь?

— Есть, — Бертник протянул ему сигарету «Мальборо» из пачки, которую всегда носил с собой, хотя сам не курил. — Всё. Закрывай кормушку.

Через некоторое время мы услышали, как тряпка трётся о фрезу. Это посланный Одеколоном «сокамерник» стоял на фасоре, изображая мытьё двери.

Владимир достал из пакета две бутылки коньяка и ещё всякую снедь.

— Завтра нужно будет коньяк замастырить куда-нибудь, — Барон с интересом разглядывал импортные этикетки. — Шмон перед праздником устроят, как пить дать. Я уже договорился. Перед шмоном грелку коридорному отдадим. А сегодня нужно перелить и бутылки пустые через Одеколона на подвал отнести, выкинуть. Не могли что ли сразу слить? На хрена мне эти бутылки?

— А Одеколон не сдаст? — засомневался Барон.

— Нет, он уже на этом деле проверенный. Он хоть и ходит по коридору с ментами под ручку, но язык за зубами держит, — Владимир подошёл к фрезе и прислушался. — Ну что, можно продолжать. Доставай, Ромка, струну.

Роман вытащил из-под матраца выломанную из шконки железную полосу, обмотанную с одного края тряпкой. Этой струной мы, как и все в тюрьме, сверлили дыры, создавая дороги. Менты нашли одну кабуру, соединяющую нас со сто двадцать девятой камерой, и заделали её цементом. Пришлось бурить новую.

Ромка подошёл к стене, отодрал журнальный лист, и, просунув струну в уже начатое отверстие, принялся её вращать, налегая всем телом. Минуты через четыре его сменил Макар, затем Барон, Андрюха, я, Бертник и снова Роман. Работали по очереди, а кто-то один стоял возле фрезы и прислушивался к шуму в коридоре. «Сторож», точно заведённый, тёр тряпкой одно и то же место…

В середине декабря в камеру заглянула библиотекарь. Точно в песне группы Михаила Танича:

— Библиотекарша заходит к нам в централ,

Заместо книжек я её бы полистал…

Книги были преимущественно «об строительстве оросительных каналов и прочей Советской власти в Средней Азии». Я попросил Толстого, в ответ она почему-то густо покраснела. Пацаны набрали книг «про войну». Барон норовил ущипнуть библиотекаршу через дыру кормушки. Бертник ничего не взял. Он этих кинов ещё на воле насмотрелся…

Подошла моя очередь сверлить стену, и я налёг на струну. К середине ночи работа была окончена. В свежепробуренной дыре, в конце тоннеля, появился чей-то глаз.