Затем — согласно сценарию — наш западногерманский шеф сообщил нам, что в Восточной Германии перехватывают наши радиопередачи. Нам следовало бежать назад, в Западную Германию. Последние две мили нам предстояло проделать по восточногерманскому лесу, который, как выяснилось, был как две капли воды похож на нашу виргинскую чащобу. Если мы сумеем незаметно перебраться через заграждение, нам не придется использовать наше прикрытие (хотя мы все равно должны были подвергнуться допросу, как если бы нас поймали, — делалось это для приобретения опыта). Однако такое развитие событий было едва ли возможно. Вряд ли нам удастся перебраться через заграждение. Лишь немногие сумели это сделать.

Мне очень хотелось пройти этот тест. Я знал от Проститутки, что в досье 201 заносят не только отметки, полученные на Ферме, но и код из пяти букв, определяющий твой разряд и влияющий на всю твою будущую карьеру. У тебя может быть довольно правильное представление о том, насколько хорошо ты прошел на Ферме, но группа из пяти букв, в которую тебя определят, может либо способствовать получению высокого поста, либо навсегда исключить это. Я был уверен, что самую высокую оценку дают за переход границы; как туда же, несомненно, войдет и скрытая оценка того, как ты показал себя при допросе.

Мы с Розеном начали не очень удачно. К тому времени когда мы добрались до рва у заграждения на восточногерманской границе, наши маскировочные костюмы были все в вонючей грязи. Заляпанные грязью, ничего не видя, мы каждые тридцать секунд вынуждены были пригибаться, чтобы не попасть в полосу света от прожектора, освещавшего грунтовую дорогу и ограждение впереди. Каждую минуту в том или другом направлении проезжал джип. В один из интервалов нам надлежало вскарабкаться по глинистому откосу рва, взобраться на ограду, перелезть через колючую проволоку, пропущенную поверху, и спрыгнуть с высоты четырнадцать футов по другую сторону.

Там, по правилам игры, была свобода!

Однако Розен, казалось, совсем пал духом. Мне кажется, он втайне отчаянно боялся колючей проволоки.

— Гарри, — прошептал он, — я не могу. Я не сумею.

Он был в такой панике, что его страх передался и мне.

— Ах ты, чертов жид, давай перелезай! — рявкнул я на него.

Еще выкрикивая эти слова, я уже хотел взять их обратно, но тем не менее я их произнес, и они навсегда встали между нами, легли черным пятном в моем представлении о себе как о порядочном человеке. Луч прожектора переместился. Всхлипывая от усталости, мы вскарабкались по откосу рва, полезли вверх по заграждению и замерли — тоже навеки — в ярком свете прожектора, нацелившегося, словно ангел смерти, на нас. Буквально через две-три секунды появился джип с двумя вооруженными охранниками — его пулеметы были направлены на нас. Мы провалились. Как и большинство нашей группы. В том числе десять громил. Это упражнение не было рассчитано на то, чтобы подготовить нас к роли восточногерманских агентов, — оно было задумано, чтобы дать нам представление о том, через что некоторым из наших будущих агентов, возможно, предстоит пройти.

На пограничниках была восточногерманская форма, джип же был единственным недостоверным элементом в этой шараде. На нас надели наручники и повезли на большой скорости по идущей вдоль границы дороге к белому дому из шлакобетона. Внутри помещение пересекал широкий проход, по обе стороны от которого были расположены камеры для допроса размером около восьми квадратных футов, в них не было окон, зато стояли стол, пара стульев и сильная лампа с отражателем, который скоро направят вам в глаза. Допрашивающий говорил по-английски с таким сильным немецким акцентом, что мы стали невольно копировать его. Я никогда не видел ни одного из этих людей на Ферме и лишь позднее узнал, что это были профессиональные актеры, работавшие по контракту с Фирмой; незнакомые лица способствовали тому, что все происходящее казалось в тот момент куда реальнее, чем я ожидал.

Поскольку допрашивающие переходили из каморки в каморку по мере того, как поступили новые стажеры, приходилось все дольше и дольше сидеть одному. Напряженный допрос сменялся тишиной ярко освещенных белых стен; по мере того как шла ночь, ты переставал ощущать себя. История, придуманная для моего прикрытия, казалась нелепой, словно мне в голову вложили чей-то чужой мозг. Однако во время допроса легенда стала моей историей. Я узнал, что роль для актера может быть большей реальностью, чем собственная жизнь. Почему же я не понимал, как необходима подготовка? Каждая подробность моей воображаемой жизни, которую я недостаточно продумал, превращалась теперь в дополнительную сложность. Ибо некоторые детали я мог припомнить лишь большим напряжением воли. И наоборот: все, над чем я заранее поразмыслил, становилось моей жизнью. Согласно легенде, после Второй мировой войны я учился в профессионально-техническом училище в Мэннернбурге, недалеко от Лейпцига, и я сумел представить себе, как пахнет воздух, проникавший в окна училища, — в нем чувствовался леденящий душу запах обугленных человеческих тел, дохлых крыс, разбитого камня и отбросов, и я сам чувствовал, что говорю убедительно, рассказывая о моих занятиях там.

— Как называлась эта школа в Мэннернбурге? — спросил мой собеседник. Он был в черной форме фольксполицая и держал в руках внушительную пачку бумаг. Поскольку у него были густые черные волосы и черная бородка, мне трудно было видеть в нем немца, пока я не вспомнил, что у известного нациста Рудольфа Гесса были такие же иссиня-бледные выбритые щеки.

— Die Hauptbahnhof Schule[16], — ответил я. — Так называлась моя школа.

— Чему ты там учился?

— Железнодорожному делу.

— Окончил?

— Да, майн герр.

— Как ты добирался до школы, Вернер?

— Пешком.

— Каждый день ходил пешком из дома?

— Да, майн герр.

— Помнишь свой маршрут?

— Да, майн герр.

— Назови улицы, по которым ты шел.

Я перечислил их. В моем мозгу не только была запечатлена уличная карта, но я помнил все фотографии этих улиц, сделанные после войны.

— Скажи, а тебе обязательно было идти по Шонхайтвег?

— Да, майн герр.

— Опиши мне Шонхайтвег.