Виталик же совершенно иначе относился к сбору средств. Он жадно контролировал процесс закладки и ревностно следил, сколько монет и бумажек опускает его дружбан в стеклянную утробу. Сам же внес изрядно помятый рубль и двадцать восемь копеек медяками.

За зиму удалось еще кое-что скопить по мелочи, и ребятам не терпелось пересчитать их общее богатство, а, возможно, даже, если наберется много монеток, то поменять их в магазине у тети Лили на бумажный рубль.

Фотоаппарат они тогда так и не купили. Деньги ушли на ремонт старого велосипеда, доставшегося Виталику от старшего двоюродного брата. Сначала куда-то подевался насос, а без насоса как? Потом звонок перестал звонить окончательно, и никакие попытки его реанимировать к успеху не привели… Затем пружина под сиденьем вышла из строя, и эту поломку осилить ребята тоже не смогли. Поволокли велосипед в ремонт, где и расплатились почти всеми накоплениями. Ну на мороженое, конечно, хватило, а вот на фотоаппарат – уже нет.

– Саня, а помнишь банку?

– Какую банку? – Саня с трудом вышел из своего романтического воспоминания и с недопониманием посмотрел на друга.

– Ну ту… которую мы с тобой в саду закапывали?

– А! Банку?! Помню, конечно! Только к чему ты сейчас?

– Не знаю… Вспомнилось детство почему-то… Знаешь, у меня в последнее время все чаще ностальгические приступы какие-то случаются. Как начну вспоминать наши проказы, игры… И смакую подробности, и перебираю в голове то слова, то движения. Кто куда повернулся, кто как посмотрел… Помнишь Юльку Доронину?

– Юльку? – Саня поморщился, напряг лоб. – Это которая ушла от нас в восьмом классе?

– Ну да! Она!

– Помню. И что? – Саню начало вдруг раздражать неуместное воспоминание друга. Он-то с ним совсем другими мыслями мечтал поделиться, а тот своими полузабытыми историями напрягает.

– Так… Ничего… Ты извини, я перебил твою мысль… Что-то ты мне говорил про Наташу, по-моему….

– Да. Про Наташу! И даже не про нее, а про мои ощущения, про мое отношение к ней. Я так влюбился тогда! Ну просто голову потерял!

– Да помню я прекрасно тот период. Работа – по боку, семья заброшена, Майя в слезах! Я же тогда приезжал в Москву часто.

– Так меня вся эта влюбленность тогда закружила!

– А к чему ты? Все уже определилось. Все вроде бы логично. Влюбленность переросла в любовь. Родилась новая семья. Как было принято говорить в советское время? Новая ячейка общества! Майю только жалко… Детей…

– А что их жалеть-то?! – взвился вдруг Саня. – Сама Майка, по-моему, не особенно-то и жалеет… А дети? Ну что дети? Разве я их бросил? Нет, конечно! Они и в гостях у нас часто бывают, и содержу я их по-прежнему.

И хотя говорил Саня очень энергично, уверенности в голосе не было. Да, он искренне поведал другу о своем общении с детьми, и тем не менее от Виталия не укрылось некое сомнение. И тень на лицо Сани упала, и глаза он опустил…

Виталий взял в руки альбом. Это были фотографии новой жизни друга. Вот он с молодой женой на пляже, вот в окружении каких-то людей – то ли вечеринка, то ли прием высокосветский. Вот они вдвоем позируют фотографу где-то в студии. А на следующей странице она – новая жена – крупным планом, и через пару страниц – опять она. Виталик заскучал:

– Слышь, Сань! – Виталий отложил альбом. – А давай наши старые фотки посмотрим. Помнишь, ты собирал… еще доармейские, и потом тоже… много было интересных событий. Наверняка у тебя сохранились.

– Конечно! Вон возьми – второй альбом снизу… И третий тоже… Синий.

Мужчины находились в библиотеке у Сани. Тот очень уважительно относился к книгам и частную свою библиотеку собирал с любовью, размахом и даже неким шиком, если такое слово применимо к библиотечному делу. Продумал он все: мягкий свет, теплые ковры, глубокие кресла и всякие мелочи в изобилии – блокноты, ручки, закладки. Хотел картотеку завести, но руки пока не дошли, хотя мысль об упорядочении книгохранилища присутствовала у него всегда.

Книжных шкафов здесь было много, причем как закрытых, за стеклом, так и стеллажей. Книги Саня не просто любил, не просто собирал. Он их лелеял. Сохранились у него еще со студенческих времен многие тома Философского наследия, редкие издания Монтеня и даже несколько книг, обладающих букинистической ценностью: растрепанные, потертые корешки, полуистлевшие пожелтевшие страницы, карандашные пометки на полях, сделанные еще в ту пору, когда ручек не было и в помине…

Кроме того, масса специальной литературы по многим отраслям человеческого знания: от азов строительства и правил дорожного движения до красивейших изданий по организации ландшафтных работ и отделки интерьера. Ну и, конечно, художественная литература, и детективы, и томики стихов. Стихи-то в основном Майя читала. Она и наизусть много знала, и сама писала под настроение. Детям зачастую вместо колыбельной читала нараспев Цветаеву или Ахматову… Причем так искренне и просто читала, что Саня иной раз, слыша эти стихи, напевным полушепотом обращенные к детям, замечал, что у него наворачиваются слезы… Неожиданные, абсолютно не свойственные ему… Он, лишенный романтизма и сентиментальности, как ему казалось, реагировал на тихий звук Майкиного голоса и готов был расплакаться от переполняющего его чувства какой-то вселенской любви ко всему живому.

А Майя после развода даже книг не взяла с собой. Так, чисто символически: пару-тройку поэтических сборников. Она альбомы с фотографиями просила, а он не дал. Просто не разрешил взять. Без объяснения.

– Почему, Сань? – сквозь слезы спрашивала она. – Там же мои фото… и детей… и наши общие. Они в такой же степени принадлежат мне, как и тебе!

– Я сказал: нет! – орал он. Он почему-то во время всего периода развода был очень нервным и даже как-будто обижался на Майю за этот самый развод. Хотя почему на нее-то? Она-то в чем виновата?