*

До следующего лета мама не дожила. Хоронила ее Надежда вместе с девчонками из детского дома. Все плакали так, будто бы роднее и ближе человека ни у кого из них не было. Ну для Надежды понятно. Но и подруги тоже выли в голос. Матерей своих нашли не все, хотя искала каждая. И те, кто не нашел, завидовали Надьке. Она-то отыскала мать. И не просто увидела ее, а жила с ней, помогала чем могла, общалась. Она смогла реализовать свои многолетние детдомовские мечтания. И даже тому, что Надька хоронит мать, тоже завидовали. Было кого хоронить. Не всем так повезло… Вот одна из девочек, Наташа Белопольцева, отца встретила, а что толку? Он стал бомжом, опустившимся, спившимся, потерявшим человеческий облик. Не захотел даже смотреть на дочь. Буркнул только:

– Была бы моя дочь, без бутылки отца бы не оставила. Слышь ты! – он еле ворочал пьяным языком. – Или давай на бутылку, или проваливай отсюда!

– Пап… А мама где? Скажи, где мама?

Тот тупо смотрел куда-то сквозь девушку мутными глазами и непонимающе качал головой:

– Мать… Давно уже нет матери… Померла. Одного меня оставила… – он грязно выругался, сплюнув вязкую слюну. – Ну что? Дашь отцу выпить?

Наташа полезла в карман, протянула ему десятку и мелочь.

– Это все? – он зло посмотрел на ее ладонь. – А говоришь: дочь! Да разве дочь так должна к отцу относиться? Дочь отца уважать должна… Ладно… давай… И не ходи тут больше. Не отсвечивай!

Он зло матерился через слово и грубо гнал дочь прочь.

Так что Наташа плакала, скорей всего, по своей умершей матери, которую ей так и не довелось увидеть.

А другая девочка, как раз Тонька Арбузова, посчастливей оказалась. Мало того что бабушка у нее обнаружилась в Крыму. Так еще и мать была жива, хотя и не совсем здорова. Тонькина мать была посговорчивей Надиной и на лечение соглашалась, хотя пить при этом не бросала. Правда, путем длинных уговоров Тоньке удалось вырвать из матери решение о кодировке, о чем она и поведала на поминках. Тонька сама до конца не верила в успех данного предприятия, но надежда замаячила ясным огоньком впереди, и девушка была воодушевлена.

Что касается крымской бабушки, то с ней все было неопределенно. Бабушка являлась матерью отца, а тот столько детей после себя оставил от разных жен, что бедная бабуля запуталась в многочисленных внуках и правнуках и, честно говоря, забывала, кто есть кто. Вряд ли знала она про Тоньку вообще, поскольку не видела ее ни разу. Слышать-то, может, и слышала, но только очень давно, чуть ли не двадцать лет назад, когда та только народилась на свет. И наверняка уже и забыла о том, что живет где-то в далекой Москве ее очередная внучка от непутевого сына, который не то чтобы навестить мать, а позвонить не мог уже лет десять, наверное… Она и сына-то давно вычеркнула из своего сердца.

И все же Тоньке было приятно знать, что где-то на далеком море у нее есть родная душа, к которой она, пусть даже чисто теоретически, но в любой момент может приехать.

– Жаль, я маму не уговорила лечиться, – сокрушалась Надежда на поминках, – жила бы сейчас, горя не знала.

Про отца она так ничего и не выяснила. На все ее вопросы мать неопределенно махала рукой и обреченно говорила:

– Сгинул…

Что стояло за этим словом, Надя так и не поняла: то ли умер, то ли в тюрьму попал надолго, то ли просто бросил мать и уехал в дальние края…

А в соответствующих органах, куда Надя обращалась с запросом, отвечали одно и то же:

– Информации нет. След потерян.

Подтверждали предположения Нади о тюремном сроке, потом поселение, а там – ищи-свищи… В какой тайге? В каких лесах? Где? С кем? Жив ли, нет? Нет ответа..

*

Когда, встретив Глеба, Надежда рассказала ему свою семейную историю, тот поначалу недоумевал и осторожно вопрошал:

– Надь, я не очень пойму. Ты извини, конечно… Только почему ты так к матери?

– Как «так»? – не понимала она.

– Ну… уважительно, что ли… С почтением.

– А как по-другому? – искренне продолжала удивляться Надя.

– Ну вроде бы она тебя бросила. Не воспитывала. Ты из-за нее и детства-то не видела.

Надежда останавливала поток его вопросов и отвечала так просто и выстраданно, что сомнений в искренности ее слов не оставалось:

– Глеб! Это все неважно!

– Что неважно?! Воспитание неважно? Нормальное общение с ребенком – неважно?! – он начинал заводиться, захлебываясь в праведном возмущении.

– Она подарила мне самое главное – жизнь! Понимаешь? Жизнь! По сравнению с этим все остальное уже не имеет значения.

– Ну это… как-то… слишком уж банально, – не очень проникся он ее объяснением. – Каждая мать дарит ребенку жизнь. Но кроме этого еще и тепло, и заботу, и любовь, и воспитание…

– Ну да! – просто соглашалась Надя. – А дети все недовольны. Им мало! Им недостаточно! И любви, и заботы, и тепла. Всегда мало! Они продолжают чего-то требовать, выражать недовольство… А я счастлива! И благодарна своим родителям. Папу, к сожалению, не помню. А вот с мамой удалось пожить. И я знаю, что такое счастье. Счастье – это просто жить! Понимаешь? И за это счастье я благодарна своей маме. Это же так просто! Как мне не уважать ее?! Как не любить?!