Конечно, далеко не все мог осознать мозг юной девушки и не все аналитические умозаключения были ей доступны, но бывают, бывают в жизни такие минуты, такие состояния, которые озаряют, проясняют, которые будто бы даны свыше необъяснимой силой и оттого пронзительны, несомненны и истинны.

Мысленно список Ани множился поминутно: дочь – неблагодарная, внешность – красоты сомнительной, подруга – никакая… Что дальше? Дальше – ученица, выпускница, абитуриентка. Это можно объединить и отложить в сторону. Учится Аня неплохо, отношения с учителями – более-менее нормальные. И на фоне всех остальных минусов против данной позиции можно поставить плюс. Пусть не жирный, не однозначный, но все-таки плюсик. Можно и в этой позиции что-то покритиковать, нужно наверняка и в данной ипостаси что-то трансформировать и менять к лучшему, но Аня не стала долго задерживаться на данном пункте.

Впереди маячил самый сложный и наиболее притягательный для нее вопрос: влюбленность. Она даже и сама не знала, каким словом обозначить то чувство и те отношения, которые будоражили и не давали покоя. Она, недолго думая, назвала их одним словом: Вадим! И вроде бы поплыла уже, растворяясь в девичьих мечтах своих и грезах, но опять вдруг резко остановилась и заставила себя реально оценить ситуацию.

А реальность оказалась не то чтобы не слишком приятной, а в точности наоборот – неприятной совсем!

Она представила себя в театре, сидящей в зрительном зале. Спектакль еще не начался. Занавес закрыт, свет в зале яркий. Она сидит, зная заранее сказку, какую будет смотреть, и представляя героев, наряды, декорации. Представляя даже свои эмоции и ощущения. А когда погасили свет, открыли занавес и действие началось, то почему-то все оказалось по-другому. И музыка новая, и костюмы другие, и даже актеры выглядят не так, как ей виделось в своем воображении.

Высвеченные ярким светом, герои сказки произносят вроде бы знакомые слова, но то ли смысл в них вкладывается другой, то ли сама Аня воспринимает их иначе, только картина мира меняется настолько существенно, что Аня ошеломлена и даже несколько подавлена. Она огорчена увиденным и не может, не хочет, не желает воспринимать мир таким, каким ей его показывают. Ей нравился ее собственный сценарий, она была готова только к нему, она наслаждалась и предвкушала свой восторг заранее. А тут что?

Что у нее с Вадимом? Каким словом можно это назвать? Связь? Роман? Флирт? Да ни одним! Ничего не подходит! Все вранье и сплошной самообман. Напридумывала она себе и любовь эту, и страсть мифическую, или, как принято говорить сейчас, виртуальную. А на самом деле… На самом деле ничего между ними нет. Есть односторонние Анины потуги. Все! Ну подумаешь, один-единственный поцелуй в машине. Неужели его можно считать чем-то серьезным? А с тех пор только ее сообщения да редкие, урывками звонки ни о чем. Он всегда подчеркнуто вежлив и сух. Да что там сух? Холоден и равнодушен! Пора уже называть вещи своими именами! И, осознав истинное положение вещей, она ощутила совершенно явно, как упала пелена с глаз. И не только с глаз. С души, с сердца упала. Успокоилось как будто все мгновенно. Успокоилось, потому что приняла Аня взрослое, взвешенное решение: жить иначе. По-другому вести себя, по-другому осмысливать происходящее. И даже наметила, как именно. Села за стол, зажгла настольную лампу и в красивом блокноте, подаренном родителями к Новому году и до сих пор бесполезно валяющемся в ящике стола, написала по пунктам, что и как она будет делать, начиная с сегодняшнего дня.

Список получился длинный. Аня просидела над ним до половины восьмого утра, как раз до того времени, когда надо было подниматься и собираться в школу. Будильник в тот день не понадобился. Она его выключила заранее, чтобы невзначай не разбудить родителей.

*

Вадим был лаконичен, любезен и в меру улыбчив. И хотя вряд ли в телефонном разговоре можно разглядеть улыбку собеседника, Надежда уловила ее, почувствовала, невзирая на то что разговор к улыбке вроде бы и не располагал.

– Надежда Федоровна! Добрый день! Вадим Иванович беспокоит.

– Да, Вадим Иванович! – к собственному удивлению, Надя обрадовалась. Удивилась звонку, удивилась себе и откровенно обрадовалась.

– Надежда Федоровна! У меня есть к вам разговор. Не могли бы мы встретиться? Это недолго, но очень важно.

– По поводу Ани?

– Да-да. Пожалуйста, если располагаете временем, то можно сегодня.

– Сегодня? Ну если вы говорите, что ненадолго… – Надя делала вид, что сомневается. На самом деле она продумывала свои сегодняшние дела, выгадывая, какими из них можно пожертвовать ради Вадима.

Хотя кто он ей, этот Вадим? Почему ради него она должна чем-то жертвовать? А с другой стороны, это же из-за Ани, это по поводу дочери он хочет с ней говорить. Значит, другие дела подождут.

*

Долгие годы, живя со своей второй супругой, Глеб мучился вопросом: а способна ли Надежда любить?

Самому ему первое время вопрос казался странным, поскольку его сознанием подразумевался только один ответ: конечно!

Конечно, потому что каждый человек, по мнению Глеба, способен любить. Это во-первых. И во-вторых, потому что опять же, согласно представлениям Глеба, человек, выросший в детском доме, настолько остро нуждается в нежности, в желании искренне и в полном объеме отдавать и принимать чувственную любовь, что иначе и не может быть.

Надежда, которая росла без родительского тепла и не имела понятия о ласке, по мнению Глеба, должна была бы быть истинно любящей супругой, полноценно заботливой матерью. Она должна бы по определению излучать тепло, участие и что там еще излучает человек, истосковавшийся по любви.

Но похоже, он ошибался. Потому что за восемнадцать лет совместной жизни Глеб постоянно убеждался в обратном. То, что казалось естественным и нормальным для него, Надеждой не воспринималось таковым. Создавалось впечатление, что она, Надежда, на всю катушку пользуется теплом своих близких, восполняя тем самым безрадостные детдомовские годы, лишенные какой бы то ни было ласки. Это она, Надежда, воспринимает любовь домочадцев как должное, мало что отдавая взамен. Это она, Надежда, уже разочаровала свою дочь, и Аня, как теперь понимает Глеб, выражает свой протест против бесчувствия матери.