Люк пытался не выдать голосом эмоции, но не смог. — Ни хера, Дом. Ни хера. Он сглотнул. — Меня не волнует, сколько времени это займет. Не волнует. Но мы останемся здесь вместе. И послушайся своего же совета, не истязай себя. Утром. Пойдем в твоем темпе. Будем отдыхать и идти. Присматривать друг за другом. Все вещи оставим тут, вместе со спальными мешками. Мы выберемся вместе, либо не выберется никто.

Пальцы Дома сжали его еще сильнее. Он плакал. Пытался сдержаться, но не мог и злился от этого. — Черт.

— Все хорошо. Все хорошо.

Дом зарычал и откашлялся. — Я все продумал, а ты все просрал.

Они оба фыркнули. Смеяться они уже не могли себе позволить.

— Дом прочистил горло. — Ты снова дал мне надежду.

Люк протянул назад руку и сжал плечо Дома.

У подножия холма, не более чем в двадцати метрах от них, словно бросая новый вызов, из чьей-то невидимой пасти вырвался протяжный и жуткий звук. Заставив трепетать и сам холм, и каждый квадратный фут земли на многие мили вокруг.

Стая птиц взмыла в небо, набрала скорость и устремилась на юг, удаляясь от источника звука на максимально возможную дистанцию. Он находился где-то прямо под ними, бесшумной поступью двигаясь среди деревьев с южной стороны холма.

Меняющееся от серого до сине-черного, небо поглотило жалкие останки солнечного света. Скалы и деревья вокруг утратили четкость, и их расплывчатые силуэты могли интерпретироваться напуганным рассудком как угодно.

Дом даже не поднялся. Его лицо так побледнело под слоем грязи, что потрескавшиеся губы стали красными, как от вина. Широко раскрытые глаза сквозили безумием. Страх буквально прижал их к камням, лишив дара речи. Люк стоял на трясущихся ногах, глядя на край холма, откуда донесся звук, и ждал, что в любой момент появится долговязая тень.

Он не мог дышать, легкие, как будто, склеились. В голове вертелись какие-то идиотские слова, и вспыхивали образы раздробленных останков в сырой яме под заброшенной церковью.

Где-то внутри себя он пытался отыскать то пламя ярости, которое заставило его пойти на встречу с неведомым, когда они нашли бедного Хатча, выпотрошенного, со свисающими между ног и вывалившимися на черную кору ветвей внутренностями. Но внутри царил лишь хаос, в котором не было места ничему, кроме ужаса, оставившего в голове лишь одни имбецильные мысли.

И потом вдруг снова, уже слева от них, жуткий рев разорвал сырой болотистый лес, где каждый торфяник и каждый камень помнил доисторические времена. Звериное хрюканье сменилось какими-то дьявольскими воплями, в которых почти улавливались слова.

Казалось, из самых недр их подсознания кричали невнятные голоса их предков. В ужасе кричали из тех времен, когда ни символами, ни языком нельзя было выразить то, что охотилось и предвещало смерть. Люк почувствовал, будто в этом холоде и тьме они вернулись в то время, когда Земля была молодой. А, может, даже еще раньше. Оногосподствовало здесь. Ветви и листья содрогнулись, поверхности болот всколыхнулись, а темные и сырые долины затаили дыхание перед его появлением.

Люк двинулся на звук, к восточному краю холма, где они решили держать последнюю оборону. А может, встреча с ним обернется жертвоприношением. Оно заберет с вершины их трепещущие тела, стремительно набросившись с той радостью и возбуждением, которые бывают у хищников от запаха теплой плоти и фонтанирующей соленой крови.

Люк представил себе пригнувшуюся к земле, мускулистую тьму. Крадущуюся в тенях, с легкостью обходя препятствия. Те самые препятствия, которые хлестали их по ногам и мешали идти. Оно просто обходило их, способное проскользнуть сквозь любой естественный барьер. Каждая пядь земли, наверное, была давно знакома его ноздрям и языку.

Зажав в руке нож, Люк сказал себе, что у него будет один удар. И он должен нанести его быстро. Молниеносно. Быстрее пули. Именно в тот момент, когда оно выскочит, чтобы вцепиться ему в горло, или распороть грудь. Один удар, один шанс.

Приблизившись к краю холма, Люк опустился на корточки и поднял левую руку, как это делают полицейские-кинологи. Занесенная для удара рука побелела от напряжения.

Потом он, не задумываясь, развернулся и бросился назад, туда, где сидел и наблюдал за ним Дом. Бросился большими прыжками, не глядя себе под ноги. Бросился со всех ног к Дому, к палатке, держа нож наизготовку.

Волосы на затылке встали дыбом, в ушах раздался звон, а в груди похолодело. Как он и предчувствовал, оно зашло с тыла. Быстро и тихо, выманив из лагеря одного из них.

Позади палатки посыпался потревоженный гравий. Раздался звук, похожий на храп вола, а потом Люк заметил темную фигуру, метнувшуюся вниз и растворившуюся в темноте, как скользящая тень от тучи. Стоя между елью и провисшей палаткой, он дорисовал в своем воображении образ чего-то длинного, черного, проворного, и жидкого, как вода. Оно исчезло под южным склоном холма.