Игнат Сысоич был в амбаре, очищал пшеницу на посев. Услышав во дворе голос Леона, он выбежал из амбара, старчески-мелкими шагами засеменил навстречу.

— Сынок мой родимый, дочечка наша! Да откуда господь послал такую радость? — взволнованно, нараспев заговорил он.

Они обнялись, и Леон вошел в амбар. Там меж закромами висело огромное решето — кружало. В нем лежала пшеница, а на полу — отходы. Леон взял щепотку зерна, пошевелил на ладони.

— Хорошее. Загорулькино?

— Приданое. О сынок, теперь отец твой соберет не меньше ста пудов с десятины. Он же и земли обещался дать, Нефадей-то, раздобрился. Так что десятинок пятнадцать, как не больше, заложу в этом году непременно. Катька жеребенка привела — конь скоро будет, да корова телка принесла — бык скоро… А это что? Побил кто? — увидев повязку на голове Леона, спросил Игнат Сысоич.

— Ушибся.

Игнат Сысоич опять стал хвалиться Загорулькиной пшеницей.

— Это не пшеничка, сынок, а чистое золото.

— Зернышко пухленькое.

— О сынок, зернышко — ядреней не найти. И ячменек, бог дал, ничего, — важно говорил Игнат Сысоич. — Маловато трошки дал сват, ну, да нам немного с матерью надо, как Настя замуж выйдет.

— Федька пишет? Когда ему срок?

— Скоро должен прийти. На Кавказе он. Пишет, благородные люди из Петербурга ездят туда грязью лечиться. И, скажи, ума сколько у них, накажи господь, у этих благородных. Да такого добра, грязи паршивой, в любом хуторе вагоны наберутся, а они, видал, куда едут! То-то деньги некуда девать!

Леон рассмеялся, но умолк, поморщившись от боли, и дотронулся до повязки на голове.

Игнат Сысоич недоверчиво посмотрел на него.

— Кто ж это тебя, сынок? Ты не кройся от родителя, чего уж теперь. За политику это?

— Урядник плеткой.

— Да он что, сбесился? Таки ни за што ни про што бить? — возмутился Игнат Сысоич. — Эх, а говорил — зашибся!

Леон перевернул железную коробку и сел на нее. Игнат Сысоич чувствовал: с недобрыми вестями приехал сын, но ему не хотелось верить в это, и он спросил:

— Погостевать приехали?

— Забастовка была у нас, то-есть, бунт, по-хуторскому, — ответил Леон. — Рабочих тысячи полторы рассчитали с завода. Ну я отделался легко: рассчитали только. А других казаки в кровь избили, многих в тюрьму отправили.

Игнат Сысоич тяжело сел на мешок с зерном и опустил голову — сутулый, маленький, и от его приподнятого настроения не осталось и следа.

— Та-ак… — он закряхтел и достал кисет, но Леон протянул ему папиросу. — Ать же едучая какая, судьба эта проклятая, а? Ну, гонит в петлю — и шабаш! Что ж это такое: из хутора выгнали, с шахты погнали, а теперь и с завода. За чем же властя смотрят, хотя бы и царь? Живьем в могилу кладут суп-по-ста-ты.

В амбар тихо вошел Егор Дубов, поздоровался:

— Здорово дневали, соседи! С гостями вас да с хорошими новостями!

— Слава богу, Егор Захарыч, — невесело бросил Игнат Сысоич. — Только новости не дюже хорошие. Бьют нашего брата, работать не дают, и никому нет до этого никакого дела — ни властям, ни царю. Ложись в могилу и помирай — только и остается нашему брату.

Егор взглянул на черную повязку на лице Леона, присел на мешок рядом с Игнатом Сысоичем и хмуро сказал:

— Расскажи, Игнатыч, что там у вас случилось. Не бойся.

Алена не стала сама рассказывать о Леоне. Помогая Марье делать вареники, она расспрашивала о хуторских новостях. Когда Леон, расставшись с Егором, вошел в хату, Марья, увидев повязку на голове сына, испуганно спросила:

— Господи, что это с тобой, Лева?

Леон рассмеялся.

— Вот, не успел войти в хату, а вы уже испугались. Сестра, пожалуйста, сбегай в лавочку, купи там… — обратился он к Насте и зашарил по карманам.

Марья недовольно посмотрела на Алену.

— Что же ты мне тут сорокой трещишь, а про главное — ни слова?

Алена швырнула вареник на стол.

— С работы его рассчитали, мамаша, и казаки пробили нагайкой голову, — сказала она и, сев на лавку, заплакала.

Марья не расспрашивала больше ни о чем, только быстрее стала делать вареники.

Вечером Леон, сняв повязку, пошел к Загорулькиным. Алена ушла туда раньше, и Нефед Мироныч уже успел узнать кое-что о ее жизни. Но он встретил зятя, как и подобает, и Леон подумал, что тестю ничего не известно о событиях на заводе. Однако Нефед Мироныч сам заговорил об этом, когда выпил водки.

— Вижу по глазам, что брешете вдвоем и правду утаиваете от отца. Говорите прямо: в гости приехали на масленицу, вареников поесть, чи случилось что?

Леон не стал скрывать, но и всей правды не сказал.

— Рассчитался, — спокойно ответил он. — Нет терпенья смотреть, как огненное железо калечит людей.

Нефед Мироныч пытливо посмотрел на Алену, но она опустила глаза и молча ела блины.

— Оно, конечно, — одобрительно отозвался он на слова Леона, — при огне работать и головой рисковать за несчастные те четыре красненьких — пошли бы они к черту, хозяева разные заводские! Правильно сделал, что рассчитался. Погостите тут, отдохнете, а там видно будет. Или думку держишь на другой завод податься?