Наконец он сказал: Надо отправить тебя в школу. Попадешь в хорошую школу — и тебе ничто не помеха. Уинчестер, скажем, — как тебе?

Я сказал: А нельзя сразу в Кембридж?

Он уставился на меня и снова рассмеялся, хлопнул по коленям. Он сказал: Да уж, наглости тебе не занимать.

Я сказал: Вы сами сказали, что знаете студентов университета, которые так не умеют.

Он сказал: Это правда, но они неважные студенты университета.

Потом он сказал: Ну, все зависит от того, чем ты хочешь заниматься. Хочешь быть математиком?

Я сказал: Я не знаю.

Он сказал: Если хочешь — если ты уверен, — тогда вперед, чем скорее, тем лучше. Если хочешь заниматься естественными науками, тут есть и другие соображения. На бедного Кена посмотри.

Я сказал: А что такое с Кеном?

Он сказал: Ну ты посмотри на него! В том году урезали наше финансирование ЕКА, поэтому «Гершеля» [126] ему не видать. Ему не видать «Гершеля», его студентам не видать «Гершеля», они в тупике, пытаются хоть где-нибудь зацепиться, сам понимаешь, какие они теперь подадут отчеты о научной работе, им же правительство отрубило все возможности заниматься научной работой, а какое, по-твоему, финансирование они получат, если научной работы им не светит?

Он смотрел очень серьезно — он так же смотрел, когда писал на листке формулы, которых большинство людей не поймет, чего он и ожидал. Он сказал: Любая наука дорога, а астрономия дороже почти всех.

Он сказал: Дороже почти всех, и у нее меньше шансов получить деньги от промышленности.

Он сказал: Если тебе нужны сотни миллионов фунтов, рано или поздно придется разговаривать с людьми, которые не понимают, чем ты занимаешься, и понимать не желают, поскольку в школе ненавидели естествознание. Ты попросту не можешь себе позволить от них отгораживаться.

Мне пришли в голову два возможных ответа. Во-первых, что я вовсе не отгораживаюсь, потому что занимаюсь в Клубе дзюдо для мальчиков в Бермондси. Во-вторых, что понятно.

Я сказал: Понятно.

Он сказал: Ты так говоришь, но ты не понимаешь. Ты думаешь, раз ты умный, поймешь что угодно. Вряд ли тебе грозят трудности с такими вот вещами, — и он глянул на мои листки. Но нужно научиться понимать другие вещи, в которые почти невозможно поверить. Если не научишься верить в них сейчас, потом будет поздно.

Почти невозможно было поверить, что он взаправду это говорит. Нобелевский лауреат считает, что я способен на все. Нобелевский лауреат радуется, что я его сын. И он, пока говорил, хоть и говорил серьезно, то и дело расплывался вдруг в улыбке, словно приберегал ее для сына, которого всегда хотел и никогда не имел. Он был блестящ и считал, что я тоже блестящ. Он походил на кинозвезду и считал, что я его копия. Он не проверял, знаю ли я столицы, он говорил со мной о том, чего стоит самая дорогая наука во вселенной. И я думал: ну, если он хочет быть мне отцом, отчего ему не быть мне отцом? А потом я думал, что в любую секунду он решит проверить меня на лагранжианы и поймет, что я все-таки ему не сын.

Он сказал: Надо уметь поверить… Дело не только в том, что люди, которые выписывают чеки, не любят науку. Они избраны людьми, которые не любят науку. О них пишут газеты, которые редактируют бесчисленные обыватели, способные изредка прочесть абзац про динозавров. Надо уметь поверить, что газеты, рапортующие о решениях этих людей, готовы ежедневно публиковать астрологический прогноз, и ни издатели газеты, ни ее читатели не считают, что прогноз этот совершенно беспочвен.

Он сказал: Надо понимать, что попросту нельзя себе позволить вести себя так, будто имеешь дело со взрослыми людьми. Ты имеешь дело не с людьми, которые хотят понять, отчего то или это берет и работает так-то. Ты имеешь дело с людьми, которые хотят, чтобы ты вновь возжег в них детский восторг чуда. С людьми, которые хотят, чтобы скучную математику ты выкинул, потому что она мешает возжиганию…

Зазвонил телефон. Он сказал: Прости, минутку.

Он взял трубку. Сказал: Да? Нет-нет, вовсе нет, по-моему, все прошло неплохо, мне кажется, тут нам не о чем беспокоиться. Он обещал что-то мне написать к концу недели, у тебя пара дней на передышку.

Краткая пауза, потом он рассмеялся. Сказал: Даже не жди, что я на это отвечу, — нет-нет, просто давай побыстрее. Ага. Пока-пока.

Он вернулся. Он хмурился и слегка улыбался.

Он сказал: Есть такая дешевая издевка над христианскими фундаменталистами — дескать, если вы считаете, что Библия — буквально Слово Божье, а Слово Божье важнее всего на свете, как можете вы не учить язык, который Господь избрал для изначального своего текста, и если вы считаете, что существует Творение и это важно, оглядитесь вокруг — вы увидите, на каком языке оно думает. Оно миллиарды лет думает математикой. Само собой, если добраться до сути, никто не перещеголяет религиозных в чистейшем и необузданном презрении и к Творцу, и к Творению…

Он осекся, замялся и сказал: Значит, она тебе не рассказала… так что именно она рассказывала?

Я сказал: Ну

Он сказал: Ладно, не важно. Ты имеешь право знать. Уж этим-то я тебе обязан.

Я подумал: Надо кончать

Я сказал: Нет…

Он сказал: Нет, позволь мне договорить. Мне это нелегко, но ты имеешь право знать

Я подумал: Надо кончать

но Сорабджи в своей программе наловчился затыкать рот людям, которые пытались заткнуть рот ему, и я прямо не знал, что делать.