— Ясно, — Гольдберг посмотрела на свое короткое и вызывающее в этой обстановке платье. Возможно, из-за него ее назвали шлюшкой эти две дуры. — Мне бы переодеться во что-нибудь более практичное, у меня есть деньги, может быть тут магазинчик какой имеется?

— Кому сейчас нужны твои деньги? — повар грустно усмехнулся. — Одежда лежит на складе, а он находится в вагоне на запасных путях, и кладовщик там есть, точнее кладовщица, но она ничего тебе не выдаст без распоряжения начальства, так что иди к начальнику станции.

— Спасибо, — Лада благодарно погладила большого человека по руке, на что тот ответил широкой улыбкой, и пошла к обходчикам, дорогу туда она уже знала. Сначала нашла Гришу, а тот провел ее к начальнику станции, который находился в большом кабинете недалеко от обходчиков. Это был сорокалетний грузный рано постаревший мужчина, он проверил ее по спискам, нашел, поставил понятный только ему знак и написал записку, в которой рекомендовал одеть просителя по высшему разряду.

Потом она отправилась с Гришей к составу на запасных путях. Кладовщицей оказалась толстая тридцатилетняя женщина с некрасивым лицом, которая, прочитав записку, сразу отправила обходчика обратно к своей банде, объявив, что девушки так быстро не одеваются, как хочется мужчинам. После этого кладовщица отправилась в глубину вагона и вернулась со свертком, в котором оказался мешковатый комбинезон, линялые серые трусики, дешевый синий лифчик и небольшие черные туфельки на низком каблучке. Другого на складе не имелось. Возможно, так представляли себе одежду на станции поставщики, или, что вероятнее всего, кто-то на этой поставке сделал очень хорошие деньги. Наверняка один их финансистов друзей его отца, который сделал на этом деньги и умер, а вот продукт его сделки достался Ладе.

Женщина посмотрела, как одежда сидит на девушке, вздохнула, достала иголку с ниткой, швейную машинку с полки и за полчаса превратила ее наряд во вполне сносную одежду. Лада, раскрыв рот, смотрела, как она это делает, по ее преставлению все, что носили люди, в мире шили роботы, никто другой этого делать просто не может. Оказалось, что может, да еще как. А когда кладовщица пришила карманы из другой ткани, то комбинезон стал походить на модную, дорогую одежду от кутюр.

Женщина выдала ей жесткое полотенце и розовое мыло, и девушка решила, что жизнь понемногу налаживается.

Гольдберг вышла из вагона и побрела по путям, не зная, что делать, и неожиданно для себя обрадовалась, увидев Гришу, который сидел на краю платформы и ждал ее.

— Привет, незнакомка, — сказал он. — А тебе идет эта одежда, ты в ней какая-то простая и естественная.

— Да уж, — Лада грустно улыбнулась. — Никогда раньше такого не носила. В душ проводишь? Очень хочется помыться, точнее отмыться от всего, что произошло…

— Конечно, — улыбнулся обходчик. — Для того и сижу. Поужинаем вместе?

— Да, — кивнула девушка. — Все равно на этой станции делать нечего, только есть да спать, ну еще и плакать о том, что ушло и больше никогда не вернется.

— Это точно, — обходчик задумчиво покивал, потом хлопнул широкой мозолистой ладонью по плитке. — А мне нравится. Мы и раньше здесь жили, на поверхность выходили редко, работы было много, так что для нас почти ничего не изменилось, если только не считать того, что теперь добавилась приятная компания.

— Да, — вздохнула Лада. — Так всегда, кому война, а кому мать родна…

— Это как? — удивился Гриша. Он так похлопал недоуменно своими зелеными глазами, которые немного потешно смотрели под его соломенными бровями, что Гольдберг не смогла сдержаться и улыбнулась. — Не понимаю.

— А так, что одним беда, а другим лучше жить становится, когда другим плохо. Так всегда было. Не обижайся. Одни деньги делают на человеческом горе, другие гибнут. Думаешь, почему в мире во все времена было так много войн? Потому что это самый легкий способ сделать деньги.

— Да… — Гриша немного помолчал. — Не думал об этом. Получается, нас же бьют, и на нас же кормятся? Не по-людски как-то, хоть и понятно. Всякой швали во все времена хватало, и на верх она легко взбирается, потому что хребта нет. Ладно, грустно это, а грустить сейчас нельзя, помрешь от тоски. Идем.

Григорий отвел ее в душ, оказался он небольшим — метр на метр, облицованным керамической плиткой, на потолке висела форсунка, разбрызгивающая воду. Такого Лада еще не видела, она привыкла к более комфортным кабинкам, но и эта показалась вполне ничего, к тому же горячей воды было вволю.